Но стал заходить к Люде тогда, когда отца не было дома. А если заставал, то от чая отказывался, ждал Люду в палисаднике, неподалеку от конуры. Щенок подрос, присмирел, гремя цепью, подползал к Юре, опрокидывался на спину, блаженно поднимал лапы. А Юра прутиком щекотал ему толстый живот.
Люда упрекала:
— Какой-то ты невоспитанный, Юра, тебе первое удовольствие затеять свару. Папа больной человек…
— Да вовсе мне не хочется затевать свару, — уверял Юра.
— Тогда ты просто глупый. Ты прямо как нарочно…
Юра обещал быть осторожнее, сдержаннее. И многого добился. Играл с Федором Петровичем в поддавки.
— Просто идиотская игра, — жаловался он Люде. — Ну как это играть на проигрыш? Поддаваться? Нет, я всегда и во всем за атакующий стиль.
Юру зачислили в институт, он уже съездил с первокурсниками на уборку хлопка, а как только к ноябрьским праздникам вернулся домой, тут же пошел к Люде. И был приглашен к праздничному столу. И опять, позабыв за месяц все, чему учила его Люда, он воскликнул, когда его очень уж усердно стали угощать:
— Вот это да! Натюрморт, а не стол! А мама говорит, что к празднику ничего такого в магазине не было…
Людин отец не выдержал, сказал утомленно:
— Ты что это все критикуешь, Юрий? Все намекаешь. Критиковать легче всего. Но критика должна помогать, а не разрушать. Конструктивной должна быть, понял? — Он брезгливо вытер жирные руки о полотенце, заботливо поданное женой, отодвинул от себя тарелку с пловом. — Испортил ты мне аппетит, сорвал праздник…
И ушел к себе. Людина мать, скомкав в сердцах полотенце, тоже выкарабкалась из-за стола.
— Надо же, — сказала она со страданием в голосе, ни к кому не обращаясь. — Человек работает, не щадя себя, захотел в праздник в кругу семьи покушать плова — не дали. Что за люди…
— А что я такое сказал? — недоумевал Юра. — Я же правду сказал…
Люда делала вид, что ее нисколько не трогает все, что случилось за столом. Но заметно поскучнела. Увела Юру в садик. Потом пожаловалась на головную боль и отказалась идти в кино, как было намечено.
И вообще как-то постепенно отдалилась от него, отошла. Он часто по вечерам прогуливался мимо дома — она не выходила. Только за тюлевыми занавесками мелькала ее тень.
А вскоре стало известно, что она опять едет в Ленинград. Хотя до экзаменов далеко, но она будет там готовиться. Ленинградские репетиторы все-таки не чета местным.
И вот тут-то опять появилась совершенно забытая Юрой Оля Копейкина. Встретилась в парке имени Тельмана, на широкой аллее, где Юра бродил в отчаянии, в тоске. Как из-под земли выросла. Взрослая стала, похорошела, стройная.
— Копейкина, это ты? — заморгал, не веря себе, Юра.
Оля с откровенной радостью уставилась на него.
— Юрочка!..
— Смотри, какая стала…
Они пошли вместе по аллее, засыпанной, как ранеными сердцами, увядающими кленовыми листьями, и все не могли наговориться, навспоминаться. И Юре даже показалось, что это к ней, а не к Люде он стремился все долгие месяцы в армии. Он не понимал, что просто истосковался, жаждал любви. И огорошил мать, сказав ей через месяц-другой:
— Мама, я женюсь…
— Не рано ли, Юра?
— Мама, у нее, может быть, будет ребенок.
— Какой же тогда разговор?! Но я рада, очень рада, Юрочка. Я и сама рано родила. Что же, трое взрослых — ребеночка не вырастим?
— Может, мне бросить институт или перейти на вечернее?
— Учись, Юра. Был бы отец жив, разве он бы оставил тебя без образования? Теперь тем более нужно образование, если ребенок…
— Ах, мама, — сказал вдруг Юра, — все я с тебя беру и беру, когда уж я тебе помогать буду…
— Было бы с чего брать, — засмеялась мать. — Ну вот, значит, и я буду бабушкой. Быстро…
Юре вдруг так тошно, так стыдно стало, что после возвращения из армии он как-то отдалился от матери, даже не расспросил толком ни о чем, не вник в ее дела. Он и дома-то почти не бывал, приходил после свиданий поздно, голодный как волк. Съедал на кухне ужин и заваливался до утра. Утром, сонный, убегал в институт.
— Мама, а тот твой знакомый, ну, Яков Иванович, он что, работает еще?
— Работает, только совсем оглох…
— Ты не жалеешь, что не вышла за него?
Мать ответила уклончиво:
— Вроде бы не жалею…
— Правда, чем за чужим стариком ухаживать, — бодро сказал Юра, — лучше понянчишь внука…
Полина пожала плечами:
— Все-таки была бы своя семья…
— А я? А мы? — обиделся Юра. — Разве мы не одна семья?
— Жизнь покажет, — дипломатично ответила Полина.
— Ничего жизнь не покажет. Мы были и будем одна семья.
Но так ведь только говорится.
