Зловеще чёрная фигура Добродана или, как теперь его звали, Вука, скользящим шагом обогнула разделявший их стол, и чисто выбритые губы шепнули Ждане почти в самое ухо:
– Ты знаешь, куда. В те места, о которых ты думала всю жизнь.
Ждана отпрянула, уколотая в самое сердце жёлтым кинжалом его взгляда. Белые горы? Странно, что эту мысль подал именно он, но… Он был прав. Она никогда не осмеливалась даже мечтать об этом, но сейчас что-то словно щёлкнуло у неё в голове: да. Эта мысль вспыхнула ревущим пламенем и запалила пожар у неё и в разуме, и в душе, и в сердце. Если у Вранокрыла хватило дерзости похитить её из Белых гор, то у неё достанет решимости туда вернуться. Правдива ли весть о войне или нет – неважно. Что будет с постылым и ненавистным князем – неважно. Ей не нужно от него подачек, и без него она поставит детей на ноги и выведет их в люди. Быть же по сему!…
– Это единственное место, где ты сможешь укрыться и спастись, – кивнул Вук, словно отвечая на её мысли.
Впрочем, без загвоздок не обходилось ни одно дело.
– У меня нет верных людей среди слуг князя, – хрипло проговорила Ждана. – Они преданы только Вранокрылу, никто не будет содействовать мне. Даже возницы мне не найти. Да если я вообще хоть заикнусь об отъезде из княжества, начальник его стражи Милован меня под замок посадит.
– Ну, до рынка-то зимградского княжеский возница тебя доставит, – усмехнулся Вук. – А на рынке смотри в оба. К тебе подойдёт человек с корзиной яиц… Уронит её. Ты поднимешь, а он скажет: «Чем я могу послужить тебе, государыня?» И ты скажешь ему, куда тебе надобно отправиться. Дальше во всём полагайся на этого человека.
– Почему ты мне помогаешь? – спросила Ждана. – Ты ведь…
Она хотела сказать: «Ты ведь – Марушин пёс», – но осеклась. Слова застряли в горле рыбьей костью.
– Не веришь в бескорыстность моих помыслов? – хмыкнул Вук. – Считай, что я делаю это по старой памяти.
Память… Она хранила много хорошего – много совместных лет, зим, вёсен. Рассветов и закатов. Треск огня в печи, поцелуи. Рождение детей.
– Добродан, – тихо промолвила Ждана, умышленно называя бывшего мужа его прежним именем, от которого он отрёкся. – Не желаешь взглянуть на сыновей? Если хочешь, я их позову…
Жёстко сомкнутый рот Вука даже не дрогнул.
– Пускай спят. Им лучше думать, что их отец умер. Он и правда умер. Добродана больше нет, остался только Вук, у которого есть семья… Другая жена и дети.
Грудь Жданы наполнилась горечью. Холодная могильная плита легла на светлый образ голубоглазого богатыря, от которого не осталось ничего, даже имени…
А из комнаты Яра вдруг донёсся плач, и Ждана мгновенно подобралась, как кошка, готовая к прыжку. Голос её ребёнка разом отменил всё: и горечь, и страх, и боль, и тоску, и растерянность. Забыв и о Вуке, и о Маруше, и о Вранокрыле, она бросилась на этот звук. И что предстало её взгляду? Дверь на гульбище была распахнута настежь, Яр сидел в постели и громко плакал, размазывая слёзы кулачками, а над ним склонился обладатель волосатой хари, напугавшей Ждану в беседке. Забавляясь страхом малыша, он двумя когтистыми пальцами дразнил его:
– Утю-тю!
Три щекастые няньки, сбившись на лавке в кучку, сидели обмершие, взирая на волосатого пустыми, стеклянными глазами, точно тот высосал из них весь разум. Не долго думая, Ждана схватила кочергу и съездила ею по обтянутой чёрным кафтаном спине раз, потом второй, а на третьем замахе кочерга оказалась крепко зажатой в руке волосатого. Ему ничего не стоило вырвать её у Жданы и согнуть в дугу со зверским рёвом.
– Хватит, Рыкун, – раздался холодный голос Вука. – Делать тебе больше нечего? Ступай отсюда!
Скаля клыки и ворча, тот выскользнул в открытую дверь. Ждана отвесила по откормленным щекам нянек несколько звонких хлопков, приводя в чувство, и те, приходя в себя, заморгали. Увидев незнакомца в чёрном и плачущего княжича, испуганно закудахтали, заохали.
– Ш-ш, – зашептала Ждана, прижимая к себе, гладя и целуя сына.
Вук, усмехнувшись, проговорил:
– А ты смелая… И морок тебя не берёт, как остальных.
