Открыл перепуганный и встрёпанный паренёк в белой полотняной рубахе – видимо, работник, и Лесияра, едва не сбив его с ног, кинулась наверх без малейшего стеснения. Деревянные ступеньки жалобно крякали под её ногами, а дверь девичьей светлицы распахнулась с коротким писком…
У окна стояло странное кресло – на четырёх деревянных колёсах, с подстилкой из медвежьей шкуры на сиденье и спинке. Оно пустовало, а на полу без чувств лежала обладательница той самой хорошенькой головки, принаряженная со всем возможным щегольством – в парчовом платье с душегреей, расшитых красных сапожках и свадебном жемчужном венце с фатой. Толстая русая коса с вплетённой бисерной нитью протянулась по полу, и на неё едва не наступил встревоженно склонившийся над девушкой коренастый человек в зелёном кафтане, с окладистой бородой и кудрями – когда-то по-молодецки пружинистыми, а сейчас сильно прореженными на макушке. Тут же причитала и охала, хлопая невесту по щекам, достойно и добротно одетая, но уже поблёкшая и постаревшая женщина. По-видимому, это были родители девушки. Увидев княгиню, оба в ужасе подскочили и принялись кланяться и бормотать то приветствия, то извинения. Впустивший в дом гостей паренёк-работник невпопад ворвался с караваем, на вершину которого была установлена чарка чего-то хмельного, да вот незадача: с разбегу он врезался в спину одной из дружинниц, неотступно следовавших за Лесиярой, и всё угощение полетело на пол. Переусердствовал…
«Кривко, дурень! – ругнулась на него хозяйка. – Тебя кто звал, пентюх ты косорукий?! Сказано ж было – когда позовут, тогда и неси!»
Лесияра не знала, то ли плакать ей, то ли смеяться. По всему было видно, что в доме с великим тщанием готовились к её приходу, хотели, чтоб всё было чин по чину, а вышло вот так – бестолково и скомканно. Глуповато-испуганная конопатая рожа всклокоченного парня, охающая хозяйка и растерянный хозяин – всё это было, без сомнения, смешно, но сердце княгини рвалось к лежавшей на полу девушке. Опустившись рядом и бережно приподняв её, Лесияра ощутила под богатым нарядом пугающую хрупкость и тщедушность её тела… Одни лёгонькие косточки – иначе и не назовёшь. Какая же маленькая! А ноги – иссохшие, не ходячие… Новёхонькие сапоги – лишь для украшения: не довелось этим ножкам потоптать в них землю. С нежной болью княгиня заглянула в милое, простодушное и ясное лицо, затрепетав от его грустноватой, по-детски чистой красоты. Не удержавшись, она прильнула губами к жалобно приоткрытому розовому ротику. Пушистые и длинные ресницы задрожали, как крылья бабочки, и Лесияра утонула в тёплой и доброй глубине серо-зелёных глаз – тех самых, что во сне разговаривали с её душой без единого слова. Их свет был подобен тихой вечерней заре – печальной, мудрой и ласковой. Холодный жемчуг мешал, и Лесияра откинула его, чтобы покрыть поцелуями молочно-белый, гладкий лоб.
«Здравствуй, яблонька моя, – прошептала она. – Вот и нашла я тебя… И никогда не отпущу».
Боясь причинить девушке боль, княгиня с величайшей осторожностью подняла её невесомые косточки и усадила в кресло, с беспокойством заглянула в лицо, но ответом ей была только улыбка сквозь слёзы.
«Здравствуй, государыня, – серебристо прозвенел тихий голосок. – Ждала я тебя, во сне видела… Только прийти к тебе не могла».
«Ничего, милая… Думаешь, я сама не отыскала бы тебя? И мне твои глазки каждую ночь снились, покоя меня лишили. За такими – хоть на край света…»
Еле сдерживая подступающую к глазам солёную влагу, Лесияра держала на ладони тонкие пальчики с белой прозрачной кожей. Это хрупкое и маленькое, как пташка, чудо еле дышало, чахло взаперти и угасало, но худшие его дни остались позади. Теперь всё изменится…
«Не серчай, госпожа, – глухо пробасил в бороду мужской голос. – Прости, что дочь на смотрины не отвёз, приказа ослушался. Сама видишь: ну, куда её везти? Увечная она».
Выпрямившись, княгиня улыбнулась родителям невесты.
«Не горюйте. Обещаю, что скоро эта светлая яблонька зацветёт».
Белые лепестки падали, осыпая свадебный наряд Златоцветы, а та, блестя мелким жемчугом зубов, подставляла лицо солнцу и протягивала ладони к душистому весеннему снегу с яблоневых веток. Пока она ещё сидела в своём кресле с колёсами, которое вынесли в сад двое работников, но Лесияра, смыкая веки, уже видела её стоящей без чьей-либо помощи. Нежность, переполняя сердце, струилась в руки и скапливалась там, покалывая их сотнями раскалённых иголочек, и княгиня потёрла одну ладонь о другую, готовясь влить в усохшие от бездействия ноги девушки живительную силу Лалады.
«Чахнет моя яблонька, – вздохнула Златоцвета, окидывая погрустневшим взглядом кривое, невзрачное и низкорослое дерево. – Даже цветов на ней нынче совсем мало. Я её сажала вместе с батюшкой, когда ещё ходила на своих ногах… Не невеста я тебе, государыня…»
