Задумано – сделано. Подняв из кресла и прижав к груди драгоценную зеленоглазую ношу, княгиня не ощутила почти никакого веса. На гладкой, притёртой от долгого сидения медвежьей шкуре забелели кружочки лепестков. Гридинкам было довольно одного взгляда – они не последовали за княгиней, которая уже через миг шагала по колышущемуся и цветущему разнотравью к величаво блестящему, бескрайнему речному простору. Её умиляло и смешило испуганное изумление Златоцветы: она-то привыкла так перемещаться, а вот девушку мгновенная перемена местности поразила. Сидеть без опоры под спиной она не могла без боли, и Лесияра, расстелив свой плащ, уложила свою новообретённую невесту на него. Сняв с девушки второй сапожок, чтобы та могла босыми ногами почувствовать траву, княгиня окинула ликующим взглядом пёстрый луг и воскликнула:
«Хвала Лаладе! Благословенная земля…»
Да, стоило родиться и дожить до этого дня, чтобы увидеть, как Златоцвета сладко жмурится на солнце, как ласкает кончиками пальцев лиловые грозди мышиного горошка и как смешно скашивает глаза к носу, на который села бабочка. Нарвав целую охапку полевых цветов, Лесияра положила её девушке на грудь.
«Сплети мне венок, милая».
«Я уж и забыла, как», – проговорила Златоцвета, зарывшись лицом в цветы и вдохнув их запах.
Но пальцы помнили. Впрочем, лёжа плести было неудобно, и Лесияра, осторожно подхватив девушку под мышки, приподняла, усадила её между колен и прислонила спиной к своей груди, став для неё живым креслом. Так радостно и щекотно было чувствовать это маленькое, хрупкое и худенькое счастье всем телом, оберегая и поддерживая… Лишь для них двоих благоухала цветущая земля, стрекотали кузнечики в траве и сверкала река, зябко покрываясь рябью и дыша прохладой, и Лесияра сняла драгоценный венец, освобождённо встряхнув волосами.
Кто сказал, что любви с первого взгляда не бывает? Этот несчастный человек, наверно, просто не ощущал на своём плече сладкую тяжесть девичьей головки, окутанной прохладной дымкой фаты, не наблюдал, как ловкие пальцы сочиняют ромашково-незабудковую песню, не любовался длинными ресницами, под которыми пряталась серо-зелёная сказка. Не повезло этому бедняге: не доводилось ему ловить губами биение голубой жилки на виске, греть дыханием бутон розового ушка, разгадывать сквозь яблоневое кружево фаты загадку очертаний длинной шеи и с восторгом склонять голову, покоряясь их лёгкой и необременительной, лебединокрылой власти… Как много он потерял, не умея выпить это хмельное и животворное зелье единым духом! А княгиня выпила и почувствовала, что её сердце больше не принадлежало ей.
Когда вместо золотого обруча её голову украсил душистый венок, ещё хранивший тепло рук, которые его плели, она осторожно сняла с девушки фату и заменила её жемчужный венец своей короной. Снова набросив сверху прозрачную ткань, прижала пальцами губы Златоцветы, которая начала было:
«Что ты делаешь, государыня…»
«Теперь ты – моя госпожа», – сказала Лесияра, прижимая к себе её тоненькое и ломкое тело.
Губы Златоцветы доверчиво раскрылись навстречу второму в её жизни поцелую…
Её имя сократилось до Златы: чем нежнее чувства, тем оно короче на устах любящего. Прошёл месяц, прежде чем девушка сделала свои первые шаги; каждый день руки Лесияры вливали в неё тёплую силу Лалады, а яблоня вдруг начала выпускать свежие светло-зелёные побеги. Её крона росла и обновлялась, зажили трещины на коре, отсохли грибы, сошла плесень. Родители не могли нарадоваться на дочь: с каждым новым днём она становилась крепче, в доме чаще звенел её смех. Посаженная её руками яблоня весело шелестела разросшейся кроной, и пусть в этот год на ней завязалось не слишком много плодов, но по сравнению с предыдущим это была огромная перемена к лучшему.
«В прошлом году яблоки на ней по пальцам перечесть можно было! – восторгалась Златоцвета. – А теперь… Это чудо, государыня!»
Девушка походила на новорождённого жеребёнка, ещё не научившегося ловко бегать. Опираясь на руку Лесияры, она гуляла по саду немного хромой, шаткой и скачущей походкой, каждый шаг давался ей с усилием, и под конец прогулки она с измученным вздохом и блеском испарины на лбу осела в объятия княгини. Что до её ног, то их болезненная сухота ушла, они наливались силой, как яблоко – соком.
