Та была одета в точности так же, как в день их первой встречи — по-девичьи, не скрывая волос; лицо без единой морщинки сияло юной свежестью, и только эта седина связывала её с явью, выдавая истинный возраст. Что греха таить: Лесияра порой представляла себе эту встречу, но точно знала, как будет держаться… Она была уверена, что не проронит ни одной слезы, ничем не выдаст своих чувств и не покажет, что помнила Ждану и тосковала по ней. Но всё случилось не так… Это был сон, но не простой: Ждана пришла в него сама, настоящая и живая, а не была вызвана из памяти княгини. Ни её облик, ни речь не подчинялись Лесияре, она не могла воздействовать на них и менять по своему желанию. И точно так же она не смогла совладать и с собой… Стоя перед Жданой на коленях и повторяя, как в бреду, её имя, она покрывала поцелуями её посеребрённую временем и невзгодами косу.
Из тёплых янтарных глаз струились слёзы и нежность. Пальцы Жданы ворошили пряди волос княгини, касались её щёк, а солнечные зайчики сливались вокруг в сплошное золотое сияние.
«Государыня… Я убежала от своего мужа, князя Вранокрыла, — шептала она. — Мне некуда больше идти! Кроме тебя, у меня никого не осталось. Прошу тебя, умоляю, прими меня и моих детей, укрой, огради, спаси…»
Её голос струился в сердце Лесияры, как тёплое молоко, и знакомая сладкая боль вперемешку с солнечным светом воцарялась внутри. Сев рядом и обняв стройный стан Жданы, княгиня зарылась носом в её волосы.
«Сколько у тебя детей?» — спросила она, горько смеясь над самой собою. Гордая маска отстранённости, которую она примеряла, рассыпалась в прах — просто сгорела в пламени лучистого взгляда карих глаз.
«Я еду с тремя сыновьями, — тепло защекотало щёку княгини нежное дыхание любимой женщины. — Через два дня буду у границы Белых гор. Миновала Ожарск… Въеду чуть к северу от семиструйного водопада — того места, откуда меня похитили. Там есть дорога… По ней и въеду. А везёт меня Млада, она нас в обиду не даст. Пожалуйста, государыня, помоги мне, приюти меня у себя».
«Я встречу тебя, — пообещала Лесияра, прижимая её к себе в сладостном мучении. — Я сделаю всё, чтобы тебе помочь. Прости меня, Жданка… Прости, что тогда покинула тебя, отступилась, не позаботилась о тебе, не защитила. Если бы я тогда не отмахнулась, с тобой не случилось бы всего этого… Сейчас я этой ошибки не допущу. Даже если твой муж объявит мне войну, я ему тебя не отдам. Он должен поплатиться за всё, что сделал».
Тёплые янтарные глаза распахнулись, а губы приоткрылись: видимо, Ждана хотела сказать что-то ещё, но не успела. Объятия княгини опустели. Ждана исчезла — видимо, проснулась или её разбудили.
…Расплывчатое пятно света — окно. Завешенные коврами стены. Какие-то бубнящие голоса, лицо с очень высоким лбом… А, нет, это бритая голова мастерицы Ладиславы.
— Государыня, как ты? Полегчало тебе?
Лесияра поморщилась: даже хмурый свет осеннего утра причинял боль глазам. Слабость отступила, и княгиня смогла сесть на постели, куда её уложили Ладислава с дочерью. За дверью кто-то переговаривался, но в комнате рядом с княгиней находилась только хозяйка дома — с сиренево-голубыми глазами и пшеничной косой на темени.
— Благодарю, Ладислава, мне уже лучше, — сказала Лесияра, ища взглядом сапоги. — Я здорова, просто устала что-то. Забот много навалилось…
На самом деле забот было только две: угроза с востока и приезд Жданы. Причём вторая заслонила собой всё, и Лесияра чувствовала себя ослепшей, оглохшей и к тому же охмелевшей. Мягкая сладость объятий, тепло дыхания, серебро кос, солнечный янтарь глаз — вот всё, чего княгиня желала сейчас. Златоцвета, наверно, была уже давно счастлива в Саду Лалады и далека от земного мира, а Лесияре осталась только вторая звезда из ночного пруда. И если за неё придётся воевать — ну что ж…
Что дальше? С оружием вопрос решён, теперь — подготовить всё к встрече Жданы. Встретить её, затем — поговорить с зятем, предупредить о возможном нападении зимой. Именно в такой последовательности, не иначе.
Дома Лесияра застала странную картину: дворец был охвачен пляской. Плясали все — стража, слуги, дружинницы… Причём, судя по их измученному и запыхавшемуся виду, давно. Откуда-то из внутренних покоев слышался звон гусельных струн, от которого ноги княгини сами, против воли, начали притопывать, а руки — взмахивать и прихлопывать. Движения оказались приставучими — хуже икоты, и прекратить их не получалось. Не иначе, кто-то баловался с гуслями-самоплясами, поняла княгиня.
Этот чудесный инструмент хранился в отдельных покоях под неусыпной стражей, брать его без ведома правительницы не разрешалось, но нашёлся какой-то ловкач, который его таки стянул. Стоило притронуться к струнам, как они начинали сами звучать, заставляя всех (за исключением нежити и играющих музыкантов) пускаться в пляс. Гусли хранились как диковинка, а пользовались ими только по большим праздникам — на потеху гостям и самой княгине.
