Пламя светочей коптило, тревожно озаряя каменные стены хода, проложенного ещё в дедовские времена, а в дробном гулком звуке шагов слышалось: «Настигнем, настигнем. Поймаем, поймаем». У Милована не было сомнений: к исчезновению княжича причастна его мать. Если не вернулась — значит, сбежала, змеюка… А своих старших змеёнышей подговорила украсть Ярослава. Проклятая баба! Но он сам тоже хорош… Угораздило же его поддаться душевной слабости! А она этим воспользовалась, дрянь. В груди зло тлела головешка, оставшаяся от сердца.
Он не ошибся: злоумышленниками действительно оказались Радосвет и Мал. Старший — вылитый Добродан до обращения в Марушиного пса — резко обернулся, блеснув бесстрашными звёздочками в светлых глазах, и заслонил собой братьев. Мальчик был развитой, в свои двенадцать выглядел на четырнадцать-пятнадцать; в руках юного наглеца Милован увидел свой меч. Мал прижимал к себе ревущего Ярослава, а решётка была выворочена вместе с вбитыми в стены креплениями. Сплоховал Кощей, торопил рабочих — вот и вышла халтура…
Шорох ног: стража подалась назад в едином порыве испуга. Загораживая собою половину выхода, за спинами у мальчиков стоял Марушин пёс, озарённый лунным светом — огромная тёмно-серая зверюга с вздыбленной на загривке шерстью.
Шепчущая, косматая тьма дохнула в лицо Милована. Разрушительный желтоглазый разум, таившийся в её недрах, одним движением своей мысли порождал в душе сполохи безумия, оставляя от собственной воли человека только обглоданные кости. Обломки ночной яви были плохой опорой для рассудка, а мужества, чтобы вновь скрепить их, не хватало. Слишком поздно Милован вспомнил, что не следует смотреть в глаза Марушиному псу…
А Радятко, подняв меч и направив остриё в сторону стражи, сказал:
— Взять их!
Оборотень, низко пригнув лобастую голову и изливая из жёлтых глаз потоки сковывающего ужаса, двинулся на Милована. Кто-то из стражников посмелее попытался ткнуть в зверя горящим светочем… Зря он это сделал. Молниеносный бросок — и светоч отлетел к стене, а проход огласился истошными воплями: стражник корчился в стремительно разрастающейся луже крови, в то время как зверь держал в зубах оторванную по плечо руку. Его холодный немигающий взгляд как бы спрашивал: «Ну, кто ещё из вас храбрый?»
Но храбрость больше никто не стремился проявить. Заворожённый шёпотом тьмы, Милован опустился на четвереньки и по-волчьи завыл…
________________
35 вишнёвый яхонт — аметист
36 около 4 м
— 11. Осенняя распутица, чёрный всадник и огненная месть
Ожидание тянулось бесконечной холодной змеёй сквозь душу Жданы. Стемнело, и она зажгла на каменном уступе лампу; постель на куче листьев была устроена с тем расчётом, чтобы её не достигал ветер, иногда всё же задувавший в пещеру. Впрочем, его свежее веяние тут же растворялось в удушливом тепле, и время от времени Ждана поднималась к входу, чтобы подышать и полюбоваться колдовской и немного пугающей красотой этого места. Толстые замшелые стволы деревьев, казалось, содержали в себе зачарованные души заблудившихся путников; иногда в жутковатой гнетущей тишине раздавался странный, протяжный скрип, похожий на страдальческий стон, и Ждана холодела от тоскливого страха, считая благом вернуться к тёплой стене пещеры, поближе к свету лампадки.
Заметив, что пара пуговиц находилась на грани отрыва, она достала игольницу и нитки, которые всегда находились при ней. Волшебные иглы, подаренные Зорицей, сохранились у неё каким-то чудом: они были на поясе передника, в котором она вернулась домой после разрыва с Младой, а потом отправилась на семиструйный водопад, откуда её похитили. Ими Ждана и вышивала тайком солнечные знаки…
Как обычно, перед шитьём она наколола иглой палец и обратилась к Лаладе. На пол пещеры упала красная капля, нитка слегка запачкалась, но Ждана, привычно не обращая на это внимание (ранка от чудесной иглы заживала уже к концу работы), приступила к пришиванию первой пуговицы. По обычаю она зажала во рту кусочек нити, потому как шила на себе.
Вот досада! Нитка лопнула, причём и на игле, и у пуговицы остались слишком короткие обрывки. Ждана отмотала от катушки новую нить и собралась было всунуть кончик в игольное ушко, как вдруг куча листвы и веток, служившая Зайцу постелью, зашевелилась под ней.
