«Государыня, — жалобно звала она. — Лесияра! Пожалуйста… откликнись!»
Всей надломленной душой, всем разрывающимся сердцем она звала княгиню. Небесная влага, падая ей на пылающий лоб, не охлаждала его, и Ждана осознала, что находится во сне. Ноги начали отрываться от земли: её утаскивало в явь… Нет, нет, нельзя просыпаться, надо найти Лесияру, сказала Ждана себе. Оставаться, не просыпаться… Ноги снова ощутили мокрую траву и скользкую землю. Вот так… Хорошо.
Поскользнувшись, она упала. Силы безвозвратно утекали, как вода сквозь пальцы, а от жалких попыток подняться она только вся перемазалась в грязи. И вдруг увидела перед собой добротные серые сапоги, расшитые мелкими бусинками по верху голенищ. Сердце безумно запрыгало в груди, а взгляд скользнул выше. Длиннополый плащ с поднятым наголовьем, руки, зацепленные большими пальцами за кожаный ремень… И — любимые глаза.
«Государыня…» — слабая улыбка дрогнула на губах Жданы.
«Зачем ты снова зовёшь меня?»
Голос суровым эхом прокатился под лесным сводом, но в глазах тихо светилась грусть и нежность. Уцепившись перепачканной рукой за край плаща княгини, Ждана прижала его к губам. Кашель вырвался из груди совсем некстати… Усталый вздох — и сильные руки подхватили девушку под мышки, как куклу, легко поставив на ноги. Прохладная ладонь легла Ждане на лоб.
«Ты горишь… Что с тобой? Ты больна?» — Родные глаза с нежным беспокойством заглядывали Ждане в лицо.
«Скажи мне… государыня, скажи мне, — как безумная, бормотала девушка. — Скажи… ты любишь меня?»
Тёплое дыхание коснулось её глаз, суша мокрые от слёз и дождя ресницы.
«Ох… угораздило же тебя захворать, — защекотал лицо Жданы согревающий шёпот. — Ну ничего, ничего. Сейчас тебе станет легче. Хворь пройдёт… Всё пройдёт. Ты встанешь здоровой, обещаю».
«Скажи, — умоляла Ждана из последних сил. — Я не верю, что ты меня нисколько не любишь…»
Тихий вздох…
«А что это изменит? У нас разные пути, Ждана. Не трави душу, лучше прижмись ко мне крепче… Я исцелю тебя».
Земля могильным холодом дышала на ноги, шёпот дождя высасывал душу через спину, и Ждана уже не чувствовала своих губ…
«Одно твоё слово спасёт меня», — всё же удалось ей выговорить.
Она устала умолять, а Лесияра всё никак не могла взять в толк, что Ждане было нужно от неё всего одно судьбоносное слово — либо спасительное, либо убийственное. Её взгляд ещё пытался донести до княгини то, чего уже не мог голос, а жизни в ней оставалось всего несколько капель…
Полувздох — полушелест. И слово, которого она так жаждала, грустным осенним листом упало ей на сердце:
«Люблю… Но это последняя наша встреча».
…Осеннее солнце устало светило в окно, целебно пахли можжевеловые веточки, выложенные вокруг изголовья. В груди больше не скребло, лоб остыл, слабость прошла. Встать помешало только горькое эхо слов княгини, пригвоздив Ждану к ненавистной, липкой от пота постели. Эти слова — «последняя встреча» — как нож, вырезали из её существования всю наполненную живительным смыслом сердцевину, а в остальном она чувствовала себя до отвращения здоровой.
Взяв одну из веточек, разложенных заботливой рукой Млады, она вдохнула запах и сглотнула колючий ком в горле. Свет вдруг что-то заслонило, и Ждана болезненно сжалась.
«Ну что, полегчало?»
Взобравшись на приступок, на полати заглянула Млада — с каменным лицом и холодными синими яхонтами глаз. Сердце Жданы дрожащим зверьком забилось в уголок.
«А ты… не в дозоре?» — невпопад пролепетала девушка.
«Я сегодня в ночь иду, — сухо напомнила женщина-кошка. — Не вставай, я тебе питьё сейчас дам».
С голосом Млады произошла разительная перемена: привычные ласковые нотки напрочь пропали из него, он стал бесцветным, чужим, неживым. Ждана вжалась в подушку: неужели Млада что-то поняла? Впрочем, удивительно, что она не поняла раньше…
«Я уже давно всё вижу, — ледяным кнутом стегнул девушку голос женщины-кошки. — Даже слепой увидел бы».
Ждана застыла ледышкой… Млада протягивала ей кружку с холодным отваром, но у неё не поднималась рука, чтобы взять.
«Выпей, выпей».
Ждана мотнула головой и спрятала лицо в подушку.
«Ну, как хочешь, — сухо ответила Млада, спускаясь. Кружка стукнула о стол. — Ты знаешь, что ты разговариваешь во сне, голубка?.. Мне известно, что с тобой творится. Всё ждала, когда ты наконец сама скажешь правду, только ты, видать, решила против судьбы идти — не по своей дорожке. Нет, милая, не выйдет оно так… — Вздох. — Если не любишь, не будет силы Лалады в наших детях».
Ждану сотрясали рыдания. Обломки жизни падали, больно ударяя, как кирпичи.
«Мла… Мла… да, — сквозь судорожные, болезненные всхлипы выговорила она. — Я могу быть тебе… хорошей… женой… Я буду…»
«Верю, — мягко перебил голос женщины-кошки. — Верю, что можешь. Только не мне. Коли возьму тебя в жёны, мне достанется всё, кроме самого главного — твоего сердца. А так быть не должно. Неправильно это. Да и ты страдать будешь».
Ждана ничего не могла выговорить в ответ, только рыдала. Будущего не было: оно лежало в руинах.
