Нас повели по знакомому мне подземелью королевского подвала. Их я знал практически досконально, и для себя предсказывал вслух наши дальнейшие повороты. Но, как только я сообразил, как мы выйдем из подвала, я не на шутку перепугался. Изенгрин вёл нас чёрным ходом, и путь наш лежал через коридор, который я пробежал, удирая от своего страха. Потому что там я увидел их…
Когда до этого места оставался один-единственный поворот, я психанул. Дёрнув ошейник, я не пожелал идти дальше, чем вызвал возмущение своих конвоиров. Изенгрин лишь мерзко ухмыльнулся, а остальные охранники стали насильно меня тянуть к тому коридору. Но ужас мой был слишком велик, так что я сопротивлялся как мог, хотя в моём положении это никак не тормозило ситуацию. Меня продолжали тащить, и, когда затащили в коридор, я зажмурился, не желая их видеть, и прижал уши, не желая их слышать их стоны. Но постепенно я понимал, что звук не меняется: всё те же звоны цепей и бряцанья доспехов охраны. Я решился открыть глаза.
Никого не было. Все камеры были совершенно пусты, но кровь в некоторых местах всё ещё оставалась. В голове замелькали ужасные и обрывистые образы, которые ловила моя память, пока я убегал из этого ада. Я вдруг понял, что помню, кто где сидел. Проходя мимо камер, я вспоминал всех, кто когда-то там страдал. Но дойдя до последней, я всё-таки остановился.
Здесь были те четверо лисят, кровь которых пролил я, пятно от которой всё ещё оставалось на полу. Проходя мимо этого места, я вспомнил всё, что тут когда-то произошло. От воспоминаний, которые оказались необычайно чёткими, у меня подкосились лапы, и я рухнул на колени. Изенгрин лишь рассмеялся и поднял меня, держась за цепь от моего ошейника. Но всё равно встать на ноги было для меня слишком суровым испытанием. Только когда я отполз от злополучной камеры, я смог подняться. Наш последний, по мнению Изенгрина, путь продолжился. Вскоре нас вывели на улицу, через тот же ход, через который когда вылетел я. Я чётко помнил остаток своего пути: пробежать прямо и перемахнуть через забор, за которым располагался рынок.
Нас, конечно, на рынок не повели. Нас повели куда-то налево, но куда, я тоже знал. Именно там обычно совершаются казни, на которых не должно быть свидетелей. Странно, я думал, что Изенгрин предпочтёт огласить свой подвиг как можно шире, но он решил повесить нас по-тихому, никого, кроме охраны, не привлекая.
Но даже если бы нас вешали на центральной площади, то народу бы собралось немного. Потому что даже самое эффектное зрелище портит погода. А сегодня она как раз была ужасна: удивительно хмурое и низкое небо со свинцовыми тучами будто давило на голову, прижимая к земле. Солнце только начинало всходить, но его попросту не было видно: всё, от горизонта до горизонта, было затянуто серой пеленой. Даже воздух входил в лёгкие не так, как обычно, — он был наполнен какой-то невыносимой сыростью. Даже запахи цветов, в обилии украшавшие королевский сад, не чувствовались при такой погоде. Кругом просто витало уныние всего живого.
Самое интересное, что такая погода была каждый раз, когда меня собирались повесить. Все восемь раз было такое же небо и такое же всеобщее уныние. Хиромантия. Наверно, даже погода была за меня, если каждый раз огорчалась моей намечающейся смерти. Но каждый раз всем приходилось обломиться.
Вот и показался за углом мой парапет. Специально для моих спутниц на нём укрепили ещё два столба с верёвочными петлями. Обычно столб был один, но сегодня я был рад тому, что меня вешают не одного, как раньше, а целой группой.
Аккуратно ступая лапами на ступеньки, Флёр, Эмерлина и я, закованный где только можно, поднялись на парапет, вставая каждый на своё место. Палачом сегодня служил сам Изенгрин, что меня, конечно, не радовало. У меня страха не было, просто обида. Флёр была уверена в себе, стояла прямо и гордо, будто не на парапете, а на трибуне, и собиралась речь толкать. А вот моя жена явно боялась такой ситуации: она то и дело испуганно смотрела на меня, будто прощаясь. Но, зная надёжность помощников Флёр, я был спокоен, как статуя. Вокруг нас стояло плотное кольцо охраны, все вооружённые арбалетами и с интересом поглядывающие на нас. Странно, но были какие-то зрители, собравшиеся посмотреть на казнь. Кто-то из народа, какие-то крестьяне и даже пара знакомых феодалов. Одному я жутко хотел помахать лапой: мы были с ним хорошими приятелями, его территория прилегала к моей, хотя была не такой обширной. Но мой друг приходил на каждую мою казнь, чтобы посмотреть, как я убегу на этот раз. Я подмигнул ему, давая знать, что сегодня намечается что-то феерическое.
