Первое, что он произнес, когда она открыла ему дверь, было слово «прости». Йонаш просил прощения за то, что опоздал на вечеринку в честь дня рождения на тридцать два года и двадцать минут. Сорокавосьмилетняя Клео фыркнула так же, как фыркала Клео шестнадцатилетняя. Казалось, время было не властно над ней, во всяком случае, ее лицо с ненакрашенными ресницами оставалось таким же детским. Йонаш протянул ей пакет в подарочной упаковке – полное издание песен Милен Фармер – и оранжевую картонную папку с растянутыми резинками, из которой извлек листок: Серж написал это ей в 1993 году, в больнице. Ионаш часто собирался переслать ей это письмо, но так и не решился.
После ужина они вчетвером прогулялись вдоль канала; ночь подкрадывалась незаметно; над гранатовой крышей театра «Ла-Виллет» веером сгущалась синева.
Люси и Адриен шагали далеко позади. Клео обернулась и махнула им рукой: встретимся дома.
– Знаешь, мне хотелось бы кое-что тебе рассказать. Ионаш слушал Клео не перебивая. Потом протянул ей бумажный носовой платок. Слезы у нее на щеках прозрачностью напоминали дождевые капли.
Она достала из кармана сложенную вчетверо газетную вырезку.
– Если я им напишу, если я туда пойду, ты сходишь со мной? – спросила она Ионаша.
Сервер, на котором сотрудники Центрального управления по противодействию торговле людьми обнаружили файл под названием «Галатея», уже несколько месяцев пользовался их повышенным вниманием. Самые старые снимки, сделанные пленочным фотоаппаратом, по всей видимости, относились к 1980-м годам; у самых свежих удалось проследить цифровой след – они датировались 1994 годом. Под каждым изображением стояла ссылка на уже не существующий ресурс.
Файл напоминал каталог, только непонятно было, какие товары предлагали эти безымянные девочки-подростки, и лишь какая-нибудь деталь – резинка в волосах, часы
Некоторые смотрели в камеру, вытаращив глаза и едва сдерживая смех, словно сами не понимали, как здесь очутились. Другие принимали позу моделей, подсмотренную в модных журналах, – опущенный подбородок, взгляд исподлобья.
Это был каталог прощания с детством – обгрызенные ногти, покрытые ярким лаком, челки до глаз, брекеты на зубах.
Когда Энид впервые услышала от своего брата, журналиста-расследователя, об этом файле, ей и в голову не пришло, что он ляжет в основу ее будущего документального фильма.
Она постоянно твердила своим студентам-кинематографистам, что у нее нет никаких особых приемов, которыми она могла бы с ними поделиться. Она знала одно: рассказывай о том, что тебя волнует. В документалистике, как и в художественной литературе, сюжет – это ширма, скрывающая вопросы, на которые у нас нет ответов. Искать сюжет бесполезно – все равно не найдешь; надо лишь не мешать себе слушать, и тогда он сам подаст голос. На самом деле он уже здесь, как заноза под кожей, о которой не думаешь, как забываешь о сколе на зубе, пока не проведешь по нему языком.
Лица из файла рассказывали свои истории без слов и субтитров, и Энид не сразу поняла, что эти истории ее волнуют.
Через три месяца полиции удалось идентифицировать одно из лиц благодаря заявлению матери девочки, поданному в 1991 году: Д., тринадцать лет.
Мать Д. обвиняла фонд «Галатея» в оказании преступного давления на ее дочь. Но у фонда не оказалось ни почтового адреса, ни официальной регистрации, да и само понятие «преступного давления» появилось в Уголовном кодексе только в 1994 году, так что дело не стали даже заводить.
Полиция связалась с Д., которой к этому времени исполнилось сорок два года; она согласилась дать показания, но только после консультации со своим адвокатом, мэтром Баррелем. Брат Энид в рамках другого расследования уже вступал с ним в контакт через его ассистентку и без труда получил от нее копию показаний Д.
Брат дал Энид их прочитать.
В 1991 году я училась в четвертом классе. Одна девочка из нашего класса сообщила нам потрясающую новость: она прошла отбор, организованный неким фондом, выделяющим подросткам стипендии, позволяющие им осуществить свою мечту. В ее случае речь шла о стажировке в качестве стилиста в некоем доме высокой моды.
Я увлекалась верховой ездой, и в комнате у меня на стенах висели постеры с лошадями, но занималась я этим только летом, когда ездила к дедушке с бабушкой в Собюсс, потому что там уроки стоили не так дорого. В окрестностях Парижа они были доступны только тем, кто располагал значительными средствами.
Мать одобрила мое решение попытать удачу; ей не нравилось, что по субботам я без дела шатаюсь по площади мэрии в Сержи.
