– Валер, понимаешь, какая штука, – вздохнул я. – Хоть верь, хоть не верь, но мне тебе сказать больше нечего. Были у меня опасения, что ты не поверишь. Я бы и сам не поверил такому. Но решил, что лучше сказать. Вот так, хоть ты меня режь, хоть ты меня ешь.
– Так-так-так… – снова произнес Валерий. И спросил: – А ты сам-то чего хочешь? Чтобы я тебе в ноги пал? Благодарить начал: спасибо, родной, от тюрьмы да от позора спас, до гроба теперь буду тебя водкой поить?
Я молчал, еще не решив, как мне лучше всего отреагировать на сказанное. Молчал и Самсонов. Но глаз не отводил и смотрел на меня внимательно и выжидающе.
Не дождавшись моей реакции, Валерий продолжил:
– Ждешь, что я у тебя начну выпытывать, откуда такая информация? Так вот, ошибаешься – не буду. Слона дробиной не завалишь. Чихать я хотел на твои страшилки. Можешь нести свой пасквиль куда угодно.
От наших благодушных взаимоотношений не осталось и следа. А ведь еще несколько часов назад при совместном выезде на место происшествия казалось, что мы понимаем друг друга с полуслова. Я даже засомневался: может, в этой ветке реальности все по-другому? И тогда получается, что я вылил ведро помоев на хорошего человека? Пусть один на один, без свидетелей, но все равно. Ведь не зря же гонцов с плохими вестями не любили во все времена, а кого и жизни лишали мучительным образом.
И что мне теперь – объяснять, почему я так поступил? Так ведь общеизвестно, что оправдывающийся, пытающийся что-то объяснить человек всегда выглядит виноватым.
Понимая, что выгляжу в глазах Самсонова глупо, я тем не менее заговорил:
– Валерий, а ты отложи на минутку свои обиды и амбиции и подумай сам, насколько удобно мне заводить с тобой такой разговор. Вот завтра ты… – Я зачем-то посмотрел на часы и поправился: – Да даже уже сегодня ты рассказываешь, что Воронцов – большое дерьмо, – я употребил другое слово, – и хочет тебя ошельмовать, распускает гнусные слухи и всякое такое прочее. Как ты думаешь, много пользы это принесет моей репутации? Ты побольше меня служишь, тебе поверят. А мне что тогда? – Я передохнул после длинной реплики и требовательно сказал: – Давай сигарету!
Самсонов с удивлением посмотрел на меня.
– Так ты же вроде не куришь?
– Куришь, не куришь… – сказал я сердито. – С тобой закуришь тут. Давай уже, не бухти.
Мы сидели напротив друг друга, пускали в потолок тугие струи и геометрически выверенные кольца дыма. Я отметил про себя, что не растерял квалификации и мои кольца получаются ничуть не хуже самсоновских. А ведь не курю уже столько, сколько иные и не живут.
Напряжение понемногу спадало. У меня с непривычки кружилась голова, и это было прикольно.
– Что, приторчал? – спросил Валерий, видя мое состояние.
Я кивнул неопределенно: мол, понимай как хочешь.
– Ты не серчай, – продолжил Самсонов. – Сам понимаешь… – Он не договорил фразу и начал другую: – Не знаю, что за лажу ты мне тут впариваешь, и о чем идет речь, представления не имею. Поэтому давай так: жизнь покажет. Она, брат, все показывает. – И протянул мне руку.
Я пожал ее и направился к выходу. Говорить больше было не о чем. Все, что требовалось, сказано. Конечно, слово «брат» Самсонов употребил в ироничном смысле своего времени, он другого и не мог знать. Но мне оно почувствовалось совсем иначе – так, как его стало принято употреблять в моем будущем.
Да, жизнь покажет, думал я, выходя из кабинета следователя. Она все показывает. Тут Самсонов был, безусловно, прав. Стало быть, поживем – увидим. Только вот я никак не ожидал, что она покажет все неожиданно быстро, даже стремительно. Да еще так, что впору будет вспомнить еще одну пословицу – «Человек – сам кузнец своего счастья». «И несчастья», – добавил бы я. А еще подумав, присовокупил бы: «И хлопот».
– Воронцов!
Я не успел смыться на законный выходной после дежурства и оказался пойман нашим начальником уголовного розыска.
– Воронцов, – Николай Иванович потянул меня в сторонку, – вчера что, в тридцатом очень шумели после отбоя?
Тридцатым как раз и был кабинет сыщиков по промзоне, которых мне вчера пришлось деликатно призывать к бдительности. И хоть Николай Иванович своим вопросом постарался отмежеваться от соучастия в состоявшемся безобразии, я ему не поверил. Но, поскольку начальник – он, как известно, и в Африке начальник, свое неверие я оставил при себе. Просто признался:
– Да, было такое.
– А ты, случайно, не видел: ответственный от руководства в дверь не ломился?
– На моих глазах – нет. Только я ведь, Николай Иванович, в коридоре не торчал. Других дел прорва была.
– А кто тогда ломился, не знаешь?
– Я раза три подходил, стучал, чтобы с ума не сходили.
– Ты? – с явным облегчением переспросил наш начальник, и стало видно, что его отпускает. – Замполиту говорил? – задал он тем не менее контрольный вопрос.
– Николай Иванович… – врастяжку произнес я, демонстрируя обиду.
– Ладно, ладно, верю, – похлопал меня по плечу шеф. – Иди отдыхай.
И я пошел. Но сначала в свой кабинет – переодеться.
