– Мне это хорошо известно, – тихо ответила она в темноте. – Я люблю вас, лорд Босуэлл. Я давно мечтала о вас именно в таком смысле. Думаю, я все видела еще до того, как это случилось, что мне каким-то образом открылось будущее. Так что я долго жила этим.
– Чем?
– Тем, что здесь случилось.
– Но
– Этого я не знаю. Я знаю лишь, что люблю вас, – не ожидая ответа, она отодвинула стул, подпиравший дверь, и открыла ее. Порыв ветра с мокрым снегом ударил ему в лицо.
Дверь закрылась. Она ушла. Босуэлл даже не услышал ее шагов по каменным плитам.
Он встряхнул плащ и набросил его на плечи, потом пригладил волосы ладонью и надел шляпу. Выглянув наружу и убедившись, что поблизости никого нет, он пошел через верхний двор к освещенным покоям, отведенным для гостей. Слава богу, никто не пел и не играл в кости в других комнатах и никто не окликнул его.
Было уже очень поздно. Вероятно, все уже спали. Сколько времени они провели в часовне? Конечно же, не очень долго, хотя время как будто замерло или вовсе перестало существовать.
Босуэлл вошел в свои апартаменты. Слуги ушли. Леди Босуэлл сидела в его спальне и что-то писала при свете свечи. Она была полностью одета и с бледной улыбкой кивнула ему.
– Это было приятно, не так ли? – любезным тоном осведомилась она.
– Да, – Босуэлл поспешно разделся за ширмой, натянул ночную рубашку и направился к кровати. Он лег на спину, и когда его жена пришла в постель, он сделал вид, что крепко спит.
На следующее утро Босуэлл проснулся рано, хотя едва ли спал по-настоящему. Это была странная ночь. Мария постоянно присутствовала в его мыслях, его сердце и даже в его теле: шрамы растянулись от усилий и теперь отзывались ноющей болью. Колени саднило от ерзания по каменному полу. Мышцы шеи сводило от напряжения, и это служило напоминанием о прошлой ночи, чтобы он не заблуждался по поводу случившегося.
Это случилось. Внезапно его охватил страх от мысли о том, что произойдет или может произойти дальше.
Его жена, лежавшая рядом с ним, заворочалась, вздохнула и повернулась на другой бок. Ее присутствие давало ему странное утешение, не только физическое, которое она всегда предлагала. Самое главное – она не знала. Если бы она узнала… это было не то же самое, что с Бесси Кроуфорд. Но что это было? Измена? Не совсем, потому что королева тоже хотела этого. А король не являлся настоящим королем, поэтому ему можно было наставить рога, не опасаясь обвинения в государственной измене, в отличие от Англии, где парламент официально признал государственной изменой супружескую неверность Генриху VIII.
Генрих VIII, двоюродный дед королевы. Похотливый старый козел с такой же блудливой сестрой. Эта кровь текла в жилах королевы, а то, что не досталось от Тюдоров, пришло от Стюартов, тоже не отличавшихся добродетельностью. Кровь королевы была такой горячей, что могла бы закипеть, если бы пролилась на камни той часовни.
К своему стыду, он возбудился при мысли о королеве. Ему претило думать о ней как о деревенской девушке, с которой легко переспать. Лучше поразмыслить о том, что это означало и к чему может привести. Только к беде. К большой беде, по сравнению с которой Джок-с-Поляны со своим двуручным мечом представлялся мелкой неприятностью.
Положение любовника королевы означало риск появления внебрачного ребенка. Бастарды короля имели освященные временем привилегии, но это не относилось к королеве.
Положение любовника королевы подразумевало риск навлечь на себя безумный гнев ее непредсказуемого мужа.
Положение любовника королевы означало вражду с влиятельными людьми, ее советниками. Они будут рассматривать его как мужской вариант Дианы де Пуатье, как угрозу своей власти и своему положению.
Положение любовника королевы могло означать ее дискредитацию перед религиозными противниками, прихожанами Нокса, которые будут оскорблены в своих лучших чувствах и, вероятно, попытаются свергнуть ее. Они уже называли ее «блудницей» по аналогии с католической церковью, «вавилонской блудницей», но это было другое. Ничто не пробуждало большего негодования у ревностных протестантов, чем плотские грехи.
Босуэлл поежился, когда вспомнил их пронзительные крики. Он видел, с какой злобной радостью жители Эдинбурга наказывали сквернословов, сплетников и неверных супругов, закидывали их гнилыми фруктами, бичевали и даже клеймили. Если они узнают, что королева-католичка лежала обнаженной на полу часовни вместе с одним из своих женатых придворных…
Ему стало нехорошо. Он так резко спрыгнул с кровати, что разбудил жену, и вытащил ночной горшок. Вид и запах того, что уже находилось внутри, только ускорили начало рвоты, и он опустошил содержимое желудка.
Джин пробормотала что-то утешительное, встала и потянулась за полотенцем, чтобы он мог вытереть лицо. Она смочила его в воде и подала ему.
– Ты ужасно выглядишь, – сказала она, изучая его покрасневшее лицо и налитые кровью глаза. – Должно быть, съел какую-то гадость.
