«19 декабря 27 г. я был арестован Ростовским ГПУ. Мне была предъявлена статья 58 п. 4 и 11 УК — „участие в к<онтр>р<еволюционной> организации“.
Я отнесся к этому более или менее спокойно, ожидая, что следствие выявит мою полную непричастность к неведомой мне организации.
Но следствия не было.
На единственном 5-ти минутном допросе я так и не понял, в чем меня обвиняют.
Сначала мне показалось, что за ор<ганиза>цию ошибочно приняты 3 домашних литературных вечера до неприличия юной молодежи. Мое участие в каковых выразилось в прочтении главы из повести, через две недели после этого напечатанной в газете „Большев<истская> Смена“.
Меня также спросили об одной нелепой шутке, бывшей на одном из вечеров.
Заключалась она в следующем: ряд лоботрясов, желая смутить и испугать тихого и робкого хозяина квартиры, крикнули:
1-й: „Боже, Царя храни“ (только эти три слова).
2-й: „В 12 часов Ростов будет взорван“.
3-й (читавший уголовный роман): „Черный Билль сделал свое дело“.
После чего все об этой шутке забыли.
Пародийность и шуточность этих фраз, я думаю, очевидны для всякого нормального человека.
Меня также спросили: знаком ли я с рядом лиц.
С некоторыми я был знаком, с некоторыми нет.
В этом заключался весь допрос. Было задано также несколько, не имеющих вовсе отношения к ГПУ, вопросов: „Слышал ли я, что „Русский Современник“ возобновится“, „Как я отношусь к прол<етарской>литературе“ и т. д.
Я ждал дальнейших допросов. Надеясь из них, наконец, понять, в чем же здесь дело.
Но их не было.
Предположение о том, что за к<онтр>-р<еволюционную>ор<ганиза>цию приняты эти лит<ературные> вечера отпало, т<ак>к<ак> половина их участников оказались свободны и даже не допрошены.
Тогда я совершенно перестал понимать что-либо.
В тюрьме я встретил ряд незнакомых мне лиц, которые оказались „со мной по одному делу“.
Я мучился длительным тюремным заключением (около 7 мес<яцев>), но зная о полной своей непричастности ни делом, ни помыслом, ни каким к<онтр>р<еволюционным> деяниям, со дня на день ждал освобождения.
6-е июля принесло мне неожиданный и ужасный удар: я получил приговор — 5 лет Соловков.
Дорогой Алексей Максимович, я в отчаянии, я не знаю, что делать, к кому взывать о помощи.
Получив 5 лет Соловков, я, не имея ни следствия, ни суда, на котором я мог бы доказать свою невиновность, до сих пор не знаю:
1. За что я осужден.
2. Какое мне инкриминируется преступление.
3. К какому времени оно относится.
4. На основании каких данных я осужден.
Ведь нельзя же назвать следствием один 5-ти минутный допрос, не содержащий ни одного прямого вопроса по обвинению. Допрос, на котором я не знал, как мне надо доказывать свою невиновность, т. к. не знал, какая виновность мне инкриминируется. Да и не знаю этого и сейчас.
За что же и ради чего я должен погибнуть?
Да и не я один. У меня есть мать, у которой я единственный сын, и которая теперь остается совсем одна (отец мой умер).
У меня туберкулез легких, и Соловки будут безусловно моей последней поездкой.
А главный ужас всего этого то, что это никому не нужно.
Государство посылает человека на гибель, искренне ему преданного и ни в чем перед ним невиновного.
Происхождение мое: не дворянское и не буржуазное. Сын жел<езно>дор<ожного> служащего. С 16 лет я работаю в различных совет<ских>редакциях. Никогда ничем скомпрометирован не был.
Кому же нужна моя ничем не оправдываемая гибель?
Гибель, вызванная халатностью Ростовского следственного чиновника, не потрудившегося заняться следствием и введшего в заблуждение Коллегию ОГПУ.
Родной Алексей Максимович, умоляю Вас помочь мне.
Я надеюсь, что Вы обратите на этот „случай“ внимание органов, следящих за выполнением революционной законности.
Всякая проверка следствия, всякий обстоятельный допрос сейчас же снимут с меня грязную кличку „контрреволюционера“ и спасут меня и мать.
Простите, дорогой Алексей Максимович, что я беспокою Вас этим письмом, но ведь очень больно так бесполезно, жалко и позорно гибнуть 23-х лет.
23-х лет, когда еще ничего не сделано, но столько задумано.
И столько хочется сделать.
Ведь впереди еще столько невиданного, непрочитанного и ненаписанного.
Еще раз повторяю, дорогой Алексей Максимович, что мне очень стыдно беспокоить Вас, но умоляю: помогите мне, если это возможно.
