— Надо бы… — Степан заглянул в кастрюльку. В жирной морковной подливке сиротливо болталось одинокое крылышко. — Кажется, мы с тобой все съели. О как!
— Ладно, старик, не парься… Время позднее, ей на ночь наедаться вредно. Такую фигуру нужно блюсти. Давай сюда, что там еще осталось…
Они съели все и макали потом хлебные корки в подливку, цепляя морковку с луком и отправляя в рот. Вымыли посуду. Посмотрели телевизор. Поговорили. Украдкой друг от друга смотрели на часы и, каждый по-своему, волновались из-за ее долгого отсутствия.
Потом Кирюхе позвонила мать и со слезами в голосе потребовала немедленно приехать. Тот нехотя уехал, оставив Степана в одиночестве.
Тишина пустого вечера тут же начала давить ему на уши, снова заставив нервничать.
Сидел бы сейчас в баре, отдыхал. Снял бы девочку, развлекся бы. А вместо этого что? Сидит и, как болван, слушает шум лифта в подъезде.
Куда ее унесло на ночь глядя, а?
Какое-то время Степан еще посмотрел футбольный матч, потом оделся и вышел на улицу.
Там было темно, свежо и тянуло сыростью скорого дождя.
У подъездной двери отирались подростки, воровато пряча в рукава сигаретки. Хором поздоровались и растворились куда-то, пока он оглядывал двор.
Двор как двор. Автостоянка на пятнадцать машин. Его место было третьим справа. Это было их негласное соседское соглашение — у каждого свое место, и ни-ни на чужое. У каждого подъезда, а их было всего-то два, по две лавочки, кустарники, чахлые липки. В дальнем углу несколько ракушек, предмет постоянных визитов представителей инспектирующих организаций. И ни одного фонаря. Ни одного…
Пойдет через двор, прицепится кто-нибудь в такой темноте. Перепугает. И даже если она кричать начнет, он не услышит. Все до единого окна выходят на противоположную сторону. Это он про Верещагину подумал мимоходом. А сам тем временем шагал к машине.
«Фольцушка» приветливо мигнул фарами, щелкнув замками. Степан сел за руль, привычно втянул в себя запах кожи и автомобильной синтетики и задумался.
Куда ехать? Где искать? И самое главное, нужно ли?..
Она могла быть где угодно. Могла быть дома, что, по его мнению, исключается. Могла поехать навестить дочь с бывшим мужем. Наверняка скучает. А могла рвануть к матери, что-то такое она про ее существование говорила.
Итак, что? Искать или нет?
Степан достал мобильник и долго вспоминал тот самый записанный для Ираиды Васильевны на клочке бумаги ее номер. Вспомнив, начал набирать.
643-38-95, так, кажется. Ему долго не отвечали. Потом звонкий девичий голосок намекнул ему, что он, возможно, ошибся. Татьяна есть, но ей пока четыре месяца и подойти к телефону она не сможет. Девчушка хихикнула и положила трубку. Степан понял, в чем дело. Он по ошибке переставил 95 и 38. Набрал снова и долго слушал длинные протяжные гудки.
Где же она может быть…
Он уже хотел отключаться, когда трубку сняли. Сняли и тут же положили обратно.
Понятно, скрипнул зубами Степан и с визгом подал машину назад.
Сидит, значит, дома и ждет чего-то. А может, плачет? Может быть. У нее сегодня глаза на мокром месте. Хотя могла и за тапочками домой поехать. Наверняка забыла их, если разгуливала по его квартире в одних колготках.
Дом, в котором жила Верещагина, он знал хорошо. По условиям их трудового соглашения, ему иногда надлежало забирать ее именно от подъезда. Один раз даже к ней в квартиру позвонил. Не выдержали нервы, когда она замешкалась. У нее, видите ли, фен сгорел. А ему что? Сидеть в машине и злиться ее долгому отсутствию? Не мальчик, чтобы за две тысячи над ним так потешались…
Степан въехал во двор и осторожно пристроил машину рядом с бордюром. Упаси господь на него въехать! Лишь однажды он допустил подобную оплошность. Тут же из подъезда выскочила разъяренная тетка и принялась кружить вокруг машины и орать, и тыкать в него пальцем, и поливать на чем свет стоит.
Сейчас он сделал все пристойно. Припарковался в полуметре от белеющего бордюрного камня. Огляделся и поднял голову к окнам Верещагиной. Странно, конечно, но света в них не было. В темноте, что ли, сидит? Или уйти успела? Уйти не должна была. Он еще раз ей звонил, перед тем как въехать во двор. И снова, как в прошлый раз, трубку сняли и тут же бросили, не удостоив ответом.
Страдает, решил Степан, поднимаясь по ступенькам к лифту.
Никого мы не желаем видеть. Никого не станем слушать. А будем сидеть в темноте, упиваться страданием и жалеть себя, жалеть, жалеть до слез. Так, кажется, у женщин все это происходит. А чтобы никто не подумал, что она дома, сидит без света и на звонки не отвечает.., почти.
Он позвонил в дверь к Татьяне и долго слушал, как скачет одиноко по квартире мелодичная трель. Никто не открыл. Он снова звонил и снова слушал, а потом еще и еще.
— Черт знает что! — озверел Степан и, шарахнув что есть мочи по двери ладонью, закричал:
— Татьяна!
Она открыла, наконец-то. Щелкнул замок, дверь распахнулась, и Степан вошел внутрь.
— Чего без света сидишь, делать нечего? — спросил он уже тише, когда дверь за ним захлопнулась с мягким щелчком. — Где он тут, твой выключатель?
