– Снимите обувь. – Она наклонилась расшнуровать ботинки. Ее спина с выступающими позвонками напоминала хребет древней рептилии. – Становиться на северо-восток для этого не нужно, оставьте обувь здесь.
Пол был одной температуры с воздухом. Если бы не пыль, я бы совсем его не почувствовала. Я стояла лицом на юго-запад, Шэрон – на юг. Она приосанилась и сложила руки за спиной. Фи стояла неподвижно лицом на юго-восток, волосы падали на лицо, из-под них виднелся лишь кончик носа. Я хотела, чтобы она посмотрела на меня, но она не услышала мой зов.
Марион достала деревянный ящик размером со спичечный коробок, открыла его и присыпала ладони белым порошком. Сдула лишнее, и порошок взметнулся облачком, медленно опустившись на ее плечи и волосы. Она развернула зеркало и положила его на пятно на полу, затем поставила справа от себя свечу и кролика в клетке. Слева поместила большую миску с солью, которую высыпала из вакуумного пакетика, и книгу колдуньи.
Обычно, когда мы колдовали, Марион напрягалась, словно готовилась принять удар. Но сегодня ее босые ноги ступали проворно. Она начертила на полу линии мелом, бесстрастно расставила нас по местам и раздала нам иглы. Я крепко сжала иглу в пальцах.
– Всю главную работу я сделаю сама, – в тишине ее голос прозвучал, как внезапная пощечина. – Стойте там, куда я вас поставила, и по моей команде проведите иглой по левой руке отсюда сюда. – Она провела линию от сгиба большого пальца до начала линии жизни. – Царапайте сильно; должна пойти кровь. Когда скажу, прижмите левую ладонь к полу.
Я пошевелила пальцами ног и очертила полумесяцы на пыльном полу. Кровная магия – значит, последствия будут ощутимыми. Но я была к этому готова. Может, Марион снимет нам номер в отеле, где мы сможем восстановить силы? Посмотрим телевизор, закажем еду в номер, выпьем уксусного отвара Фи. Будет даже весело.
Бывают в жизни сцены, которые потом проигрываешь в уме, как кино. Наблюдаешь за собой со стороны и кричишь:
Вот сцена, которую я вижу до сих пор. Не каждый день, как раньше, не раз в неделю, но часто. Иногда она встает перед глазами и отравляет меня, как облако угарного газа.
Четыре фигуры стоят босиком в круглой комнате. В лунном свете очертания фигур кажутся туманными и призрачными. Это женщины разного возраста, но все молодые, с рыжими, черными и светлыми волосами. Они стоят, как хищницы, приготовившиеся к прыжку. Что скрывают их сердца, никто не знает.
Светловолосая девушка стоит на четвереньках на полу, где темнеет пятно. Рядом с ней – миска крупной соли, книга, красная свеча, живой кролик. Поверх пятна лежит зеркало, но отражается в нем не потолок, а кусочек неба цвета грязной овечьей шерсти – совсем другого цвета, чем ночное небо за окном.
Некоторые колдовские ритуалы нужно выполнять точно, ни на шаг не отклоняясь от указаний. Некоторые допускают свободу интерпретации. Светловолосая ведьма зажигает свечу зажигалкой «Бик» с рисунком из журнальных вырезок – неважно, как зажжется огонь, важно, чтобы он был. Оранжевый язычок пламени горит, как обычное пламя свечи, пока ведьма не накрывает его ладонью и не произносит первые слова заклинания. Пламя потрескивает, расширяется и превращается в сияющий голубой шар.
Заклинание сильнее ведьмы. Первый успех, и она еле сдерживает торжествующую улыбку.
Голубое пламя плавит воск втрое быстрее, свеча на глазах превращается в тонкое блюдце с оплывшими бортиками. Ведьма аккуратно выливает воск на зеркало – спиралью от центра к краям, как тесто для блинчика на сковороду. Она говорит на непонятном языке: никто не знает его ни в этой комнате, ни где-либо еще. Теперь она движется быстрее, отпирает дверцу клетки и вытаскивает кролика. До сих пор тот сидел спокойно, но теперь отчаянно лягается; он рожден домашним питомцем, но сражается, как дикий зверь. И тебе не хочется, чтобы он погиб – никому не хочется, – но лезвие сверкает и раздается крик, первобытный, как все остальное в этой комнате, и кролик перестает сражаться, а жизнь хлещет из него алым фонтаном на спираль застывшего воска.
Ведьма не просто перерезает кролику горло; она обезглавливает его ножом, который достала из-за пазухи. Ты видишь на рукоятке ножа рисунок из лошадей и вспоминаешь день, когда на пляже этим же ножом она резала манго и протягивала вам кусочки на лезвии, как мама на кухне обычным разделочным ножом.
Она кладет мертвого кролика и царапает иглой по окровавленному воску; пишет буквы справа налево, снизу вверх. Как она удерживает эту иглу в руках, как видит что-то в этой кровавой луже? Остальные фигуры застыли так неподвижно, будто сами попали под действие колдовского ритуала, но присмотревшись, можно увидеть, как поблескивают их глаза, как они облизывают вспотевшие губы.
