Спокойно, скромно мы вдвоем выходим, а парнишка тихонечко, как мышка, растворился.
Завкафедрой говорит: "Благодарю за отличную стрельбу! Молодцы!"
Мы с Сашуней закурили. Другие ребята спускаются в блиндаж, и попадают, и не попадают - всяко разно было. А нам говорили строжайше: "Учтите, относиться к стрельбе нужно серьезно, потому что каждый выстрел каждый вылетающий из ствола вашего орудия снаряд - это по цене пара солдатских сапог. Помните: вы сапогами солдатскими стреляете". А мы с Сашкой попали! Ура! Ах ты, Господи, Боже мой!
Закончили стрелять, построили всех, ну, и штабные генералы перед строем нас с Сашей Картузовым первых благодарят. Мороз по коже: все в лампасах, красивые, одеколоном надушенные, руки нам пожимают - молодцы, ребята, хорошо стрельнули! А завкафедрой Терешенок, серьезный такой вояка, сперва руку приложил к козырьку, затем нам пожал и говорит: "Теперь я понял, какие вы у меня орлы!"
А интеллигентный человек Устинович, тот хитро на нас смотрит, улыбается... Предполагал, что тут какая-то "химия" есть, что, видно, этот дуэт сообразил что-то: один все в театре крутится, артист, другой - такой здоровый, что мог зажать кого угодно в угол, мол, помогай (Саша был крепкий, красивый парень, до университета окончил физкультурный техникум).
Однако тайна наша так и осталась нераскрытой, и о том, какие мы "орлы", знали только три человека: я, Сашка да тот солдатик.
Суд
После стрельбы следующий экзамен - строевая подготовка. Обычно, маршируя, все пели: "Пропеллер, громче песню пой, неся распластанные крылья! За светлый мир на смертный бой..." - одно и то же репетировали. А мы к смотру придумали свою песню на мотив "Калинки-малинки":
Нахлебавшись каши пшенковой,
Ходит войско Терешенково.
Калинка-малинка моя.
Не работает машинка моя.
Устинович улыбается -
Он бифштексами питается.
Калинка-малинка моя.
Не работает машинка моя.
А Маруся в воскресение
Привезет мне подкрепление.
Калинка-малинка моя.
Заработает машинка моя!
В слова-то проверяющие не вслушиваются никогда - ну, орут чего-то и орут. А у нас все расписано было: где пиано должно смениться крещендо, престо - анданте, легато - стаккато - в общем, где грустно петь, а где весело.
Я с утра начистил сапоги. Все на плацу. И вот это войско Терешенково как рвануло во все глотки, да с весельем, да с удалью!
Только прошли - Устинович дает команду: "Добролюбова, Картузова, стрелков этих, на гауптвахту!"
Подошли ребята (для нейтрализации нашего сопротивления), и нас с еще несколькими соавторами быстренько препроводили на "губу".
А так называемая "губа" - это очень интересно, это почти тюряга, только со своими определенными законами. Специальное огороженное одноэтажное, здание, часовые стоят, внутри множество камер (комнаты с окошком под потолком, доски и табуретки) и отдельная огромная солдатская камера. Доски с выступом, чтобы можно было голову приютить, кладутся на табуретки, и ты спишь, шинелька тебя только наполовину закрывает... Ничего, приспосабливаешься.
Для вновь поступивших организовали экскурсию: разводящий распахивает двери и говорит: "Вот видите этих сержантов, они притесняли нас, теперь уже хорошие, перевоспитанные". А там с фингалами ребята сидят.
А вечером вдруг открываются двери: "Ребята, все на суд!"
В огромную солдатскую камеру собралось множество народу, причем только солдаты и курсанты - ни сержантов, никого из имеющих звания нет.
"Итак, это высший суд. Вас осудили, но это был не суд. Сейчас будем судить вас по-настоящему. Вот прокурор, вот судья, его помощник, вот следователь, адвокат". Чепуху всякую говорят - все, что знают.
Вся печка в этом "зале заседания" и кусок побеленной стены около нее мелко исписаны: зафиксированы фамилии тех, кто среди солдат, в своей среде, вел себя недостойно. Тот, кого в этот список вносили, получал следующее наказание: должен был лечь на лежак, снять штаны и получить по оголенной заднице столько ударов интересным инструментом, сколько суд присудит.
Смотрю, экзекутор длиннющими руками ловко залазит в печку, копается в дымоходе, словно заначку ищет, и вытягивает оттуда здоровую суповую ложку, какой в старинных романах или кинокартинах разливали в тарелки суп из супниц. Красивая, увесистая! Ею можно было при желании отбить все, на чем сидишь, в два счета - а там выбирают мастеров!
Ложка эта, видимо, надежно была пристроена в печке, потому что ее оттуда не вынимали даже тогда, когда топили.
Чую, дело плохо, ощущение такое, что "ситуации" не избежать. Я говорю:
- Гражданин судья, даже в древние времена, когда отрубали головы топором или на гильотине, когда терзали собаками, побивали камнями, даже тогда обвиняемому давали последнее слово. Почему же вы нам не даете?
Главный говорит:
- Не возражает никто? Давай, говори.
Я говорю:
