— Ну так вот, — продолжил Анн. — Значит, и ты смертен. Вот и думай.
— Что тут думать, — сказал Кайдо. — Все просто, как апельсин.
Он огляделся. У стен залы стояли, чуть пригнувшись, клинки покрепче прежних. Их круглые глаза мерцали. Кайдо быстро посчитал — двадцатка крепких и тупоголовых ребят, плотно сомкнувшихся в цепь.
Кайдо нащупал в кармане колоду. Дурак. Вот дурак же. Запределье ответило на вопрос, а толку-то? Мог бы и сам догадаться, покопавшись в памяти. Конечно, Законника нет в базах СколНета, конечно, он перевернутая Справедливость, и конечно, он смог остановить свое же Оружие…
Сколько лет прошло. Сколько лет рутинной работы, уничтожившей все, что было раньше — остроту связей, правду, преданность…
Кайдо вдруг стало одиноко.
Он давно не испытывал этого чувства. Жил себе в своей комнатушке с запыленным матрасом и гроздьями ящериц на потолках и никогда не вспоминал, словно по чьему-то приказу.
Узнал ли его Законник, когда вскидывал руку, останавливая автомобиль? И если узнал, то заинтересовался ли его дальнейшей судьбой? За спиной правителя возвышался трон, гладкий и черный. Таинственно мерцал жемчуг. Трон был пуст.
— Хочешь жить — становись моим Оружием, — сказал Анн.
Кайдо перевел на них взгляд.
— Ты и без меня достаточно наворотил, — устало сказал он и выпрямился, расправляя плечи. — Я обязан перерезать тебе глотку, вот что…
И он бы перерезал, если бы не появившиеся в дверном проеме приземистые гномьи фигуры в прожженных расплавленным металлом фартуках.
Лязгающими длинными щипцами они подхватили Кайдо, вывернули его руки и поволокли прочь, вниз по лестнице, по битому хрусталю, за пределы города, туда, где сыто булькали наполненные алой лавой котлы плавильни.
У Кайдо не было выбора. На силу, по давно установленным законам, находится другая сила — первородная. Где выход, там и вход. Кайдо без труда смог бы уничтожить всю Поросль, заполонившую город, вырезать их, как маньяк, вырезавший толпу жестоких неразумных детишек, но в руках кузнецов он становился тем, чем был прежде — тугой, но податливой массой, не получившей еще ни закала, ни заточки.
Он даже говорить не мог — из горла поднималась горячая плотная масса раскаленного металла, и Кайдо сплевывал ее, как густую кровь. Его жгло изнутри.
Кузнецы, не переглядываясь и не разговаривая, волокли его к тиглям — где выход, там и вход.
Под забранными ржавыми решетками окнами раздавались ангельские чистые голоса. Голоса сливались в хор, выводя нежную и грустную песню. Игорек, подолгу маявшийся вечерами под своим серым шерстяным одеялом, поначалу вслушивался, пытаясь различить слова молитвы — похож был напев, — но потом понял, что это просто колыбельная. Голоса пели о лучинах, люльке и молодецком коне, ожидающем вскоре того, кто в этой люльке нонче качался.
Поначалу Игорек придумывал себе фантастические картины — сон укачивал его, как колыбель, а впереди грезилась свобода и ветер в лицо, но потом привык и перестал обращать на песню внимание.
Большего внимания заслуживало то, что происходило позже. Позже внизу отпирались двери, и наверх брела, шаркая по лестнице стоптанными ботиночками, молодая Сестра, одна из сотен недавно появившихся в Секторах Сестер Жизни.
Она тащила с собой папочку с яркими открытками, исписанными словами любви и сострадания. Этими открытками каждый вечер одаривали сокращаемых с позволения медицинского совета, который к ночи обычно запирался где-то в районе морга, горланил и изредка выпускал кого-то из своих за сигаретами и мясной нарезкой.
После выносились наружу несчетные пустые склянки из-под спирта, а костями от съеденных куриц подкармливали бродячих собак, неизвестно почему вечно ошивавшихся возле морга.
Морг, приземистое кирпичное здание, был хорошо виден из решетчатого окна. Возле него ютилось длинное, серое, с занавешенными белыми тряпками окнами здание кухни. Там обычно и пировал медицинский совет — четверо медиков, среди которых был и бывший главврач, любитель рассказывать хохмы и убежденный мизантроп.
Под его руководством Сектор под номером триста шестьдесят семь потихоньку выполнял священное дело очищения нации под видом лечения тех, кто не был безнадежен. Операции делались каждый день. Каждый день волокли кого-то на гремящей разболтанными колесами каталке и то привозили обратно, забинтованным, с кровавыми полукружьями у глаз, то не привозили вовсе.
Все знали — сокращаемые должны пройти детальное обследование и получить либо свободу, либо билет на этап. На деле же детальные обследования заканчивались смертью, потому что этапы давно не проводились — гонять людей через город было страшно.
Неважно, пешим ли ходом или на машинах, под охраной людей или боевой техники, проверенными ли маршрутами или окольными путями шли этапы — их взрывали.
Безжалостно, не деля на своих и чужих; взрывали все, что относилось к программе очищения нации.
