Так сказал Игорек Столетнему, ночью перегнувшись через узкий проход между их кроватями. Ему показалось, что Столетний слышит, но тот не шевельнулся. Бессмысленно раскрытые глаза все так же смотрели в потолок, и на мгновение показалось, что там, в свете красной лампы, Столетний видит бесконечный фильм обо всей своей жизни, начавшийся невесть когда и застрявший на эпизоде с титрами.
— Ты здесь? — шепотом спросил Игорек, прислушиваясь к трудному дыханию.
И тогда случилось странное. Обросший бородой череп шевельнулся, как кусочек гальки, подталкиваемый волной, и челюсть Столетнего двинулась.
— Димка, — выговорил он свистящим, словно идущим из-под земли голосом.
И умолк.
Игорек подтянул к его лицу свою руку и даже коснулся кончиками пальцев его лица. Тщетно — ничего.
Игорек откинулся назад, на свою подушку, и впервые задумался о том, что будет, если его способность, истощенная на площади десятком искалеченных тел, больше не вернется.
Это значило бы, что он — инвалид. И равноправный член общества Сектора Сокращаемых.
Он перестал спать ночами. Утреннее посещение Мизантропа он встречал, глядя через неплотно сомкнутые ресницы на забранные решетками лампы. Каждый раз сердце сжималось в комочек — ткнут в тебя пальцем, и вместо похода в туалет отправишься в неизвестность на каталке, привязанный к ней белыми лоскутками.
Игорек задерживал дыхание и становился похож на зверька, решившего притвориться мертвым.
Мизантроп все-таки остановился возле его кровати — это означало начало конца. Пощупал жесткими пальцами безвольно лежащую поверх одеяла руку и приказал:
— Пальцами пошевели.
Игорек приоткрыл глаза. Он увидел сосредоточенное мясистое лицо и седые жесткие волоски, прижатые к влажному лбу туго утянутой медицинской шапочкой.
— Пошевели, я сказал! — рявкнул Мизантроп.
Его пальцы бесцеремонно перевернули руку Игорька и ощупали внимательно-профессионально.
— Болит?
— Нет, — сказал Игорек.
Ему показалось, что происходит что-то важное, по-настоящему важное, к чему стоит прислушаться и понять. Лохматые брови Мизантропа сдвинулись, губы поджались.
— Вылечить хочется? — шепотом спросил Игорек.
Мизантроп отпустил его руку, сгорбился и обвел взглядом битком набитую, со сдвинутыми попарно кроватями палату. Потом отвернулся и вышел, ни на кого не глядя. В этот день на обследование так никого и не направили, а вечером вдруг жутко завыл и расплакался серенький бессловесный мужичок, прежде тихо лежавший в своем углу.
Красная лампа, сменившая дневной свет, осветила его мученическое вытянувшееся лицо, залитое слезами, и казалось, что не слезы это, а свежая горячая кровь.
— Тихо там! — выкрикнули из-за двери, и мужичок снова лег, уткнулся в свою подушку и задергал ногами.
Игорек долго еще слушал его прерывистые всхлипывания и заснул только под утро.
Его разбудили прикосновением к плечу. Игорек открыл глаза, морщась от холода и серого утреннего света.
— Вставай, — приказали тихо, одними губами. — Ты мелкий, под кровать влезешь.
Игорек приподнялся.
— Лезь, — сказал санитар, показывая на провисшую сетку пустующей в углу кровати. — Не боись только.
Люди спали. Кто раскинувшись, кто сжавшись в комок. Спали, открыв рты и растеряв всякое выражение разнообразных лиц. Игорек прошел мимо них по холодному линолеуму и присел на корточки. Из-под кровати виднелась странно неподвижная нога.
— Узелок там, — неохотно пояснил санитар, тоже садясь. Белая ткань халата морщилась на его широких плечах. — На батарее узелок. Зубами тяни.
— Подвиньте кровать, — глухо сказал Игорек, глядя на тощую неподвижную ногу. Горло ему стянуло сухой злой болью.
— Не умничай, — ответил санитар. — Разорутся же все. Лезь, пока спят.
— Я не…
— Зубами, я сказал, тяни.
Игорек откинул здоровой рукой свисающее одеяло и боком, неловко, втиснулся под кровать. Там, в узком темном пространстве, он увидел сведенное и потерявшее человеческие очертания тело и еще мокрое от слез лицо, набухшее черным.
Пальцы прилипали к мокрому вонючему линолеуму. Игорек дернулся, но нащупал туго натянутую тряпку. Один ее конец был привязан к батарее аккуратным ровным узелком.
Задыхаясь от пыли и боли в горле, Игорек зубами вцепился в узелок и потянул на себя.
Над головой завизжали пружины, а рядом лежащая рука повернулась и просительным движением коснулась плеча Игорька. Замороженный пластик.
— Отвязывай, я тут тяну… — шепотом сказал сунувшийся под кровать санитар, узел распался, и тело поволоклось в сторону и назад.
— Вот не было дерьма, так собака принесла, — зло сказал санитар, разглядывая после уже начавший коченеть труп серого мужичка. — Надо же, затейник. От рубашки оторвал. — И показал Игорьку клетчатую жалкую тряпочку. — Со мной пошли, — сказал он. — Сергей Арсеньевич приказал.
На кроватях зашевелились, но в пустом углу уже никого не было.
