Здесь сказалась тренировка. Наша «желтая» шестерка, составленная с первых же дней плавания и не менявшая своего состава, за все время плавания, сгреблась и тренировалась аккуратно все лето. И немудрено поэтому, что мы «обошли» так легко «силачей» с «Невки», мало тренированных и наспех составленных.
Но на парусной гонке нам не повезло: мы взяли только второй приз. И вот почему. Когда гонка подходила к концу и мы были далеко впереди, вдруг лопнув фока-фал (веревка, на которой держались паруса) и вся оснастка рухнула вниз, здорово хватив меня по голове. Пока вправляли фока-фал, нас обошла одна из шестерок, а мы пришли вторыми. Хорошо, что другие шлюпки) были сравнительно далеко, а то бы нам не видать и этого приза.
За гребную гонку приз получали все гребцы и рулевой. Это был серебрянный якорь-стопанкер. За парусную — только рулевой, который выбирался по жребию. У нас на руле был Борис Пышнов. Он получил часы, с корпусным гербом на крышке.
При переходе в первый специальный класс Морского корпуса, я уехал, перед плаваньем, домой в отпуск, в гор. Николаев.
В то лето там должен был состояться спуск на воду, строившегося в тамошнем Адмиралтействе, нового броненосца. На торжество съехалось много приглашенных лиц, в числе коих был и командир Астраханского драгунского полка К. А. Карангозов.
Надо сказать, что я давно, мечтал о кавалерии. Но отец мой, когда я высказывал ему свои пожелания, и слышать об этом не хотел. Он считал, что я должен быть морским офицером, т. к. наши предки служили, преимущественно, во флоте. Матушка же моя, не чаявшая во мне души, была, конечно, на моей стороне.
Отец исполнял в то время обязанности Командира порта и Градоначальника, почему вечером, в день спуска броненосца, у нас в доме был прием. Был на нем и Карангозов.
Вид блестящего кавалериста, с маленьким белым крестом Св. Георгия в петлице его сюртука, за безумно-мужественную атаку, в конном строю, турецких окопов, во время войны 1877 года и бывшего лихого командира эскадрона Николаевского кавалерийского училища, которого я знал уже по Петербургу, — не давал мне покоя.
Я упросил матушку переговорить с Карангозовым. Дело, видимо, налаживалось, ибо вскоре Карангозов, взяв меня за локоть и подведя к отцу, сказал: — «Ваше превосходительство, отпустите вашего сына ко мне в полк, ручаюсь вам, что я сделаю из этого молодца бравого кавалериста».
Отец, бывший в этот день в очень хорошем расположении духа, ввиду прекрасно сошедшего спуска броненосца, за который он получил Высочайший подарок: перстень с вензелем Императора, усыпанный брильянтами, ответил: — «И вы против меня, полковник? Ну, что-ж, я согласен, берите этого лошадника».
И так, участь моя свершилась, — я стал кавалеристом.
В то время, Елисаветградское кавалерийское училище, куда я собирался попасть, было еще окружным. Чтобы в него поступить надо было быть вольноопределяющимся и отбыть в полку дивизионные сборы. Кроме того в полк надо было внести реверс на лошадь, который в каждом полку был различен: начиная от 300 и до 1000 рублей. В Астраханском полку с меня потребовали 600 рублей, которые пересылались затем, при вашем поступлении, в училище. Кроме того, по окончании училища, юнкеру полагалось еще от казны на обмундирование 300 рублей. Таким образом, будучи произведенным в корнеты, я получил на руки 900 рублей.
Отец написал в Корпус о моем уходе, и вскоре я получи аттестат вольноопределяющегося I разряда, с каковым и другими нужными бумагами, не долго думая, отправился в гор. Тирасполь, около Одессы, где стояли Астраханские драгуны, явился к Карангозову и был зачислен в списки полка вольноопределяющимся.
Попал я в эскадрон, где после турецкой кампании не было еще ни одного «вольнопера». Командовал эскадроном старый ротмистр Надеин, который, поздоровавшись с эскадроном, обычно спрашивал: «Юнкер в строю?» В прежнее время вольноопределяющихся не было, были только юнкера. И от старой привычки ему отвыкнуть было не легко.
Бравый вахмистр эскадрона, кавалер знака отличия всех четырех степеней, посадив меня верхом на коня, вывел в манеж и пустил сразу на барьер. Моя форма «вольнопера» еще не была готова, а потому представляете ли вы себе картину: моряка, с развивающимися ленточками на фуражке, мчавшегося на барьеры? Старый служака считал, что только таким способом можно выучиться ездить верхом и, как он говорил: «приобрести сердце». За эти уроки я «расплачивался» с ним, уча его детей грамоте.
Поступив в полк в апреле, и отбыв дивизионные сборы, я уже в начале августа был командирован в Елисаветград держать в училище экзамен.