Благополучно возвратились к 9-ти часам в училище. Но после переклички, ко мне в эскадрон прибежали Канин и Краницкий и сообщили, что «моль», — так звали Богинского, — была в эскадроне и допрашивала их: удирали-ли они из училища. Богинский, видимо, после доноса Коромушки, приказал ему проследить тех юнкеров, которые отлучаются, и ему доложить. Зная, что на очную ставку нас со служителем не поставят, я посоветовал им не сознаваться.
Но «моль» доложила об этом Начальнику училища. И вот, в одно воскресенье, после церковной службы, были построены оба эскадрона и Самсонов, поздоровавшись с нами, вызвал перед строй меня и, во 2-м эскадроне, Канина и Красницкого. И, обратившись к нам, сказал.
— Ротмистр Богинский доложил мне, что вы переодеваетесь в штатское платье и самовольно отлучаетесь из училища. Уходили-ли вы в город на этой неделе?
— Никак нет, Ваше Превосходительство, мы из училища не удирали, был наш общий ответ.
— Так вот что, господа, сказал генерал, — даю вам срок подумать неделю и, если вы мне затем не сознаетесь, я вас отчислю в полк.
Мы приуныли. Быть отчисленным в полк не особенно улыбалось, но и сознаваться не было расчета. Самсонов ко мне благоволил и поэтому, мне казалось, что что-то должно меня спасти.
Прошла еще неделя. После церковной службы, эскадроны опять построили и нас вызвали перед строй.
— Так что-ж Ишеев, удирали ли вы из училища, или нет? Спросил меня первым Самсонов.
— Никак нет Ваше Превосходительство, я из училища не удирал.
— И так, вы можете дать честное слово, что вы из училища ночью не удирали?
Я призадумался и сразу не ответил: честное слово обязывало. Но вдруг меня осенило, что слово «ночь», которое вставил в свой вторичный вопрос Самсонов, — нас спасает.
— Так точно Ваше Превосходительство, даю честное слово, что: я ночью не удирал. Ответил я, с особенным ударением на слове «ночь».
Повернувшись ко 2-му эскадрону, генерал задал тот-же вопрос Канину и Красницкому. Первый был толковый парень и, сразу сообразив, выпалил: «Даю честное слово, что я ночью не удирал».
Но второй, к сожалению, был заика и, пока выпевал свою фразу, а на слове нооочью проделывал свои «трели», я подумал, что мы погибли. Но всё, слава Богу, сошло благополучно.
Надо сказать, что ночь у нас считалась, после 9-ти часов вечера. К этому времени мы уже были в училище и присутствовали на перекличке, почему я и считал, что имею право дать честное слово.
Кроме того, ясно было, что Самсонов, желая нас выгородить, умышленно вставил в свою фразу слово «ночь».
Большинство из наших товарищей были на нашей стороне к горячо нас поздравляли. Но были и такие, которые считали, что слово «ночь» не давало нам, все-таки, права на честное слово.
Но кто радовался, то это «звери», видевшие в этом особую нашу лихость и находчивость.
Вторым вспоминается командир нашего эскадрона, быв. Переяславский драгун, подполковник Собичевский. Настоящий джентльмен, блестящий строевик и общий любимец юнкеров. Когда он обходил помещения эскадрона, то старался как можно больше стучать ногами, чтобы юнкера успели приготовиться его встретить.
В большинстве преподаватели и сменные офицеры были достойные уважения и смотрели на юнкеров, как на будущих офицеров. К ним следует отнести:
Инспектора классов полковника Радкевича, подполковника барона Майделя, капитанов: Гусева, Коняхевича, Приходько, ротмистров: Карпенко, Сумина, штаб-ротмистров: Добродеева, Лукьянова, Гриненко и др., которых, к сожалению, вспомнить не могу.
Но были личности отрицательные и большие оригиналы, о которых стоит рассказать.
Самым нелюбимым юнкерами в училище офицером был поручик Яр. Мелочной, придирчивый, смотревший на юнкеров как на каких-то школьников. Все мы относились к нему с какой-то злобой и постоянно старались устроить какую-либо пакость. А встречали всегда песней: «Ах, не то теперь у „Яра“, грусть тоска меня берет…» Также бурбонистый ротмистр Федяй, который сам про себя говорил: «На службе Федяй собака, а вне ее добрый малый». И действительно, в обществе это был совершенно другой человек. Также назойливый Вознесенский драгун поручик Мачеварьяни.
Замечательной личностью был ротмистр Нарвского драгунского полка Дроздовский, однофамилец и потому ничего общего не имевший с генералом М. Г. Дроздовским, героем белого движения.
Высокий, стройный, с надменным взглядом, с большой самоуверенностью и фамильярностью, не имевший левой руки, которую потерял, после того когда, на пари с одной девицей, прострелил себе ладонь. Имел деревянную руку, подаренную ему одной из Великих княгинь, но носил только тогда, когда ездил верхом.
Дроздовский, имевший Императорский приз за фехтование, был послан еще из полка с двумя унтер-офицерами в Италию. По окончании там фехтовальной школы и вернувшись в полк, все были назначены к нам в училище: Дроздовский преподавателем фехтования, а Агафонов и Ждановский — инструкторами. Все они, как и Дроздовский, были блестящие фехтовальщики.