В Великую войну 1914 года, по соглашению Франции с Россией, все, подлежавшие мобилизации, воинские чины должны были призываться в армию той страны, где их застала мобилизация. Поэтому многие русские офицеры служили в армии и флоте Франции и наоборот.
Так де-Фор был призван в русскую армию и назначен в 12 гусарский Ахтырский полк. В этом полку он проводит всю войну, блестяще командует эскадроном и получает ряд боевых наград.
После развала нашей армии, в период русской смуты, возвращается во Францию и вскоре занимает там в Министерстве труда довольно значительный пост.
Нахлынула во Францию волна русских беженцев. Чтобы работать надо было получить на это право, что для иностранца во Франции было не легко и сопряжено с бесконечными хлопотами. И вот, в этом отношении, на помощь русским приходил всегда де-Фор. Он служил именно в том отделении министерства, от которого это зависело.
Его знали в Париже, кажется, все русские беженцы и кому только из них он не помог? Но… в «благодарность» за это, как это обычно бывает, кто-то его «подвел». Он имел неприятности по службе и был, даже, понижен в должности. Это все-таки его не испугало и он, по прежнему, никогда не отказывал русским в своем совете, а если можно было, то и в протекции.
Поддерживая постоянно связь со своими однополчанами французами, В. И. состоял у в полковом Объединении Ахтырских гусар, которые его любили и считали членом своей семьи. Надо было видеть с какой любовью он вспоминал Россию, полк и его боевые подвиги.
Трогательная подробность. В его квартире на письменном столе, рядом с портретом в форме Ахтырских гусар, стояла другая фотографическая карточка: русского рядового гусара — его денщика.
Вскоре, после того, как я перебрался в Америку, он скончался. Да будет память о нем лучшим венком на могилу этого доброго, отзывчивого и на редкость бескорыстного француза — истинного друга русских. Русские парижане его не забудут.
Что за прелесть этот Париж! Какое оживление, какой блеск, как там хорошо жилось! Одни постели чего стоят! А фланирование, которое в Париже стоит всякого театра. А Большие бульвары! А чудесные кафе на них!
Придешь, бывало, сядешь за столик, потребуешь рюмку вина или бокал пива и сидишь, за полтора франка — среди бешеного коловращения парижской жизни…
А театры и прочие увеселения, которые так доступны каждому в Париже. Где все это в Нью Иорке?
Таков был Париж в мое время: в 1930–1937 годах. Говорят, что теперь он изменился. Не знаю, может быть.
Вот почему мне не хотелось так оттуда уезжать. И когда родственница жены, Анна Константиновна Трамбицкая, предложила нам устроить визу в Америку, — я отказался.
Трамбицкие уехали в Америку, прямо из Константинополя, еще в 1923 году. Они прочно там уже устроились и завязали большие знакомства в среде богатых американцев. И в 1936 году вторично начали звать нас в Америку.
Я опять не особенно хотел покидать Париж, но тут вмешалась жена и настояла на том, чтобы я послал свое согласие. Вскоре мы получили от Трамбицких аффидэвит и еще два от богатых американцев.
С этими документами я отправился в Американское консульство и записался на квотную визу. Началась обычная канцелярская волокита, которая продолжалась свыше года. И только 2 августа 1937 года нам с женой была выдана американская квотная виза.
Любопытно, что, несмотря на три солидных аффидэвита и на письмо одного американского сенатора, консул не соглашался выдать визу, пока я не буду иметь наличных денег. Как мне объяснила его секретарша, когда вы приедете в Америку ваши поручители могут умереть и вы очутитесь на улице. А сколько же я должен иметь? — спросил я ее.
— Да, тысячи две, или по крайней мере — 1000 долларов, был ее ответ. В моем тогдашнем представлении — это была сумма громадная.
Пришлось обо всем этом написать в Америку. И один из моих «спонсеров», ныне покойный, адвокат Карлин, не видевший меня никогда в глаза, прислал мне чек на 1000 долларов. Милый и обязательный это был человек.
Из Америки нас предупредили, чтобы мы ни в коем случае не ехали в 3-м классе, так как по приезде нас отправят на «Остров Слез», а советовали ехать на немецких пароходах, Арнольд Бернштейн линии, на которых был один класс (кабин класс). Мы так и поступили.
Пароход «Конигштейн», на котором мы имели хорошую двухместную каюту, ничем особым от других пароходов не отличался. Прекрасные удобства, обширная столовая, с отдельными круглыми столами, оркестр музыки, бар и хорошая кухня.
Уходил он из Антверпена 14 августа, куда мы выехали по железной дороге.
Единственным минусом этого парохода было то, что шел он, вместо обычных 6 дней, — 12-ть. Но нам спешить было некуда, как вероятно и тем американским туристам, которые составляли на пароходе большинство пассажиров.
Из русских — возвращалась в Америку, сестра А. Вонсяцкого, Н. бек Мамедова, имевшая в Бостоне свой ресторан, и ехала из Праги г-жа Житкова. Их мне пришлось потом указать, при получении первых бумаг.