Руотси, норья или даны, входя в дом, в знак доброй воли оставляли у входа оружие. Похъёлане расселись за столами как были – при мечах и ножах. Безмолвные служанки быстро собрали на стол – горшки с остывшим толокном, лепёшки из черной муки пополам с перемолотой сосновой корой: страна мрака недаром славилась своей скудостью. «Всегда у них так, что ли? – подумал про себя Тойво. – Или просто для незваных гостей стараться незачем?»
Уно и Кауко оживились, когда перед ними появилась большая корчага с пивом.
– Даже не думайте! – шикнул на них Антеро. – Мы тут не на свадьбе!
И правда, местные к хмельному не прикоснулись. Со всех сторон в пришельцев упирались свирепые взгляды, соседние столы будто уже ощетинились ножами и копьями.
Обедали молча. Ближе к концу трапезы за главным столом поднялся старейшина – тот самый вилобородый воин, так и не снявший с головы волчьей шкуры. Он простер вверх свои длинные руки и затянул песню:
И тут же два с лишним десятка низких голосов подхватили припев:
То не была ни привычная руна, ни застольная песня – северяне завели колдовское песнопение. Гулко звучал голос старейшины, одни вторили ему, другие выпевали лишь отдельные слова, третьи и вовсе пели без слов:
Страшный напев усилился, многоголосье слилось в могучую музыку, наполнившую зал Похъёлы смертельной тоской, тьмой и холодом. Это не люди, это само место проклинало чужаков, каждый столб, каждая лавка желали им смерти. Словно ожили и ощерились гаже прежнего резные страшилища…
Тойво почувствовал нездешний, леденящий ужас. Он пришёл откуда-то снизу, из-под пола, из-под земли, из самой Маналы. Он мгновенно ударил в ноги, сделав их непослушными, поднялся до груди, тугим комом встал в горле и сдавил виски ледяными пальцами. Перед глазами Тойво поплыла серая дымка.
Юноша бросил взгляд на своих товарищей. Уно вцепился в столешницу, хватая воздух ртом и глядя перед собой невидящими глазами, Кауко согнулся пополам, изо всех сил зажимая уши, и мелко трясся. Антеро сидел прямо и рассеянно глядел куда-то под стол, на свои колени.
Заклинание северян выстужало душу, гасило всякое желание жить. Хотелось только одного – вскочить, бежать прочь, не разбирая дороги, броситься с прибрежных скал в ледяное море, чтобы избавиться от ужаса, хотя бы ценою жизни…
Антеро стоял на лавке во весь рост, возвышаясь над собравшимися в зале. Кантеле оказалось в его руках само, словно по волшебству, и резвый звонкий мотив ворвался в тягучую песню похъёльских чародеев:
Сказитель запел внезапно – и преобразился. Он сбросил серый дорожный кафтан, под которым оказалась ярко-красная рубаха, вышитая жёлтым солнечным узором. Рыжие волосы и борода встопорщились, глаза запылали невиданным яростным весельем. Словно высокий костёр разгорелся в стылом доме Похъёлы:
