– Это не так. Хотя ради Сампо я покинул свой дом, и шёл я, не зная дороги, по всей Карьяле, по всей Суоми. Но ни один разумный калевайнен не приблизился бы к рубежам Похъи. Этот край страшит моих сородичей, но не страшит меня. Потому что для меня Похъёла – не Тёмная страна, не Жилище людоедов и даже не место, где хранится Сампо. Похъёла для меня – это ты, Велламо! Одна мысль о тебе сильнее всех страшных легенд о северной окраине мира!
– Не трави душу, рунопевец, – возле губ красавицы пролегла горькая складка. Она поспешно высвободилась из рук Антеро и вскочила, отстраняясь от него. – Я нойта. Мне не положено знать мужчину или же делаться женой. И ныне послушай моего совета – отступись от уговора с Лоухи. Вам не угодить ей. С лосем или без него, вы попадете в западню – сгинете в тундре, гоняясь за наваждением, или же будете казнены в Корппитунтури.
– Как же нам быть? Мы проделали долгий путь, а теперь должны отступать, почти достигнув цели?
– Хорошо, – вздохнула Велламо. – Я помогу вам. Свое обещание Лоухи вам не исполнить, но Лоухи с самого начала не собирается быть честной с вами. Тем паче вы сделали всё, что по силам человеку – прозрели морок и заарканили заколдованного зверя. Я расскажу тебе о Сампо столько, сколько знаю сама. И даже дам взглянуть. Это будет справедливо.
Зимняя ночь не кажется тёмной, когда не смотришь на неё из окошка, а бежишь под сине-чёрным, усыпанным большущими яркими звёздами, небом. Под летящими лыжами поскрипывает снег, а по небу разноцветными перьями мчатся сполохи северного сияния.
Густо облепленные снегом деревья то обступали тропу, едва пропуская двоих лыжников, то расходились в стороны, рассыпаясь по склонам холмов, с которых далеко видны были спящие дебри Лапландии вперемешку с безлесыми сопками-тунтури.
– Что это? – Антеро на ходу указал вперёд – на высокую островерхую гору, поднимающуюся над тайгой. Со склона, с места выше кромки деревьев разливался удивительный свет. – Точно луна опустилась на самую гору и сияет оттуда!
– Не луна! – отвечала Велламо, не сбавляя шага. – А то, за загадкой чего ты пришёл сюда! Это святыня Похъи, чужакам не положено видеть ее! Лишь Лоухи, да старшие колдуны, да знатные воины вхожи туда! Тебя пропущу только ради…
– Ради чего? – спросил рунопевец, но нойта не ответила, зато припустила так, что ему разом сделалось не до разговоров.
Гора приблизилась, её уже нельзя было разглядеть целиком – склоны пропадали из виду где-то вверху, подножие скрывал непроходимый бор – сплошная стена вековых сосен и елей; сюда не попадал таинственный свет со склона, отчего лесная тень казалась ещё гуще.
– Стой! – вскинула руку Велламо. – Здесь шагай осторожно, след в след за мной, и не вздумай шуметь – мы достигли священной рощи Хийси! Прежде чем войти в неё, нам следует поднести дары Хозяину!
С этими словами волшебница вынула из-за пазухи широкую ленту, должно быть, яркую и красивую при свете дня, и повязала ее на сухую ветвь исполинской ели. После этого Велламо вопросительно посмотрела на Антеро. Тот, запустив руку за пазуху, вытянул наружу видавший виды шарф, который носил скорее по привычке – ворот торки надежно закрывал горло.
– Тонкая работа, – проворчала нойта, принимая шарф из рук карела. – Что за женщина расстаралась для тебя?
– Сестра, – честно ответил рунопевец.
– О, Хийси, дух великий, богатырь, зимы Хозяин! – торжественно произнесла Велламо, обратившись к чаще. – Прими наши дары и дозволь посетить твои владения!
В ответ на слова нойты по лесу без единого ветерка пошёл гул и треск – из самой глубины до опушки, словно кто-то огромный продирался напролом сквозь бор навстречу гостям. Вот уже закачались сами собой крайние деревья, из темноты пахнуло жутью – и ель, принявшая дары, подалась в сторону, разбрасывая снежные комья с отяжелевших лап. За ней открылась узкая, едва заметная прогалина, уводящая в чащобу.
– За мной, – бросила Велламо, не оборачиваясь. – И чтобы ни шагу в сторону!
Ну и лес! Не лес – лесище. Все леса и рощи Суоми и Карьялы, Похъи и Лапландии не шли ни в какое сравнение со священной рощей Хийси. То был поистине древний, первобытный лес, ни разу со дня сотворения мира не слышавший стука топоров: быть может, самый старый лес на Севере. Что издалека, что вблизи могучие сосны и разлапистые ели смотрелись частоколом без единого просвета; ветви сосен переплелись вверху чёрной сетью, и снег законопатил её ячеи так, что небо скрылось из виду. Тропа пролегала вдоль русла замёрзшего ручья с невысокими, но крутыми берегами. Рунопевец и нойта шли неторопливо, стараясь не нарушать гнетущую, неживую тишину леса, в которой даже звук собственного дыхания казался глухим рыком голодного медведя.
