Жизненный тонус дал первый на моей памяти сбой. От чрезмерной нагрузки, которую я раньше и не ощущал вовсе, затряслись руки. Боль в пояснице подобралась к шее и прицельно вонзила свое копье в затылок, расколов череп на две неровные половины. Я застонал. Поднялся с матраса, по-старчески придерживая ладонью скулящую рану на спине. Описал круг по периметру комнаты, заставляя мышцы работать, а не ленно бездействовать. Со сцепленными зубами вытерпел ворох уготованных мучений, когда каждый вдох всё ближе пододвигал меня к краю свежевырытой могилы. Затем вернулся к Астрид. В моих вещах — белой футболке с похабным рисунком кроликов в пикантной позе, черных шортах с надписью сзади: 'Всем сюда!' и безразмерных носках — она смотрелась совершенным ребенком. Тщедушным воробышком, которому по роковой случайности мерзкие дворовые мальчишки подрезали крылья. Безобидной крошкой, в кои-то веки втянувшей острые коготки и ядовитый язычок. И что удивительно, именно такой она мне нравилась больше всего. Зависимая, нуждающаяся в защите, немо просящая о ласке и внимании.
— Почему не я? — еле различимым шепотом спросил я у расслабленного личика. — Почему ты выбрала его? Того, кто ценит лишь то, что теряет. Разве ты вправе решать, кому из нас жить? Но ты решила, а я, кретин, поддался. Списывать старпёра со счетов было огромной ошибкой. Я слишком высоко вознесся, когда возомнил себя всемогущим. За что еще успею расплатиться. Ты предала меня, пуся. И это я тебе прощаю, — я пригладил разбросанные по подушкам мокрые пряди темных волос, навис над размеренно вздымающимся плечиком и легко прижался губами к ее виску. — Потому что шанс умереть за любимую девушку выпадает однажды. Грех его упускать. — Она не шелохнулась, пока я вставал, вытягивал из-под нее одеяло в ярко-красном пододеяльнике и плотно укутывал в мягкую перину смотанное в тугой комочек тельце. Однако чутье подсказывало мне, что произнесенные слова не зависли в воздухе бесполезной массой звуков. Она слышала их, хоть и не поняла до конца.
Доказательством послужил сдавленный всхлип, настигший меня на пороге спальни. Я резко обернулся. И почти рванул обратно, когда в секунду раздумал возюкаться с чужими соплями. Планка присутствия духа и без сторонних истерик находится на плачевно низком уровне. Мне самому впору влезть на крышу, дабы повыть на жителей окрестных домов. Так паршиво вечно неунывающий Лео не чувствовал себя еще никогда…
Толику утешения я отыскал на дне картонного пакета с кровью. Батенькино, будь он обезглавлен на главной площади своего чертового замка, ноу-хау. Чистейшая донорская плазма, упакованная в фольгированные коробки. В такие обычные смертные разливают молоко и соки. Можно лакомиться холодными эритроцитами, а можно и в микроволновку сунуть для пущей достоверности. Правда, пользы от нее никакой. Уровень консервантов (кровь ведь имеет свойство свертываться) зашкаливает, но в общем и целом жажду ей утолить возможно. Я предпочитаю первый вариант. Нагретая эта гадость противной тяжестью валится в желудок, вызывая изжогу.
Насытившись, я на всякий случай полазил по кухонным шкафчикам в поисках чего-нибудь съестного. Полюбовался на сгустки паутины в углах пустого буфета. Наткнулся на сиротливую пачку макарон, соседствующую с солью. И, махнув рукой на припасы, отправился в ванную приводить себя в порядок.
Для начала полностью разделся и встал у овального зеркала, вытянутого в человеческий рост. Отражение оказалось безрадостным. Белесый шрам, на две части рассекающий мое лицо ото лба к подбородку, выглядел просто тошнотворно. Комканный, безобразный рубец из бугров сросшейся кожи. Я сосредоточился, закрыл глаза и попытался исправить эту уродливую оплошность пластического хирурга. Хрен-то там! Регенерация отныне подчинялась мне с большой неохотой, предпочитая оставлять после себя очевидные следы былых увечий. Так что поворачивался я к зеркалу попой в предвкушении худших картин.
— Священные лысые ёжики! — ошеломленно вылупил я глазки, наткнувшиеся на 'это'. Непотребство, не иначе. Черная, будто измазанная сажей поясница. Нет, не так. Густое, сетчатое пятно слякоти, расползающееся вдоль нижнего отдела позвоночника. Ближе к центру оно концентрировало смоляную окраску, тогда как края огромной чернильной кляксы отдавали некоей серостью. По центру хребет рассекался продолговатым отверстием от ножа. Живым отверстием, которое пульсировало или сокращалось, словно делая короткие и частые вдохи. Кожа вокруг раны казалась выжженной и загноившейся одновременно. Меня затрясло в лихорадке. Какие к ё…ной матери три дня? Такими темпами я отшлифую копыта к завтрашнему вечеру, как пить дать!
— Спокойно, Лео, — уравновешенно взялся я усмирять собственный психоз. — Тебе ведь всё равно умирать. Так чего беситься понапрасну?
