— У тебя есть зажигалка? — помимо воли спросила я, неуверенно оборачиваясь к застывшему у входа парню, уже протягивающему мне необходимый предмет. Пробормотав смущенное: 'Спасибо', я с воодушевлением принялась щелкать огнивом, всякий раз радуясь появлению желтого 'язычка', точно ребенок.
Процесс вдохновенного зажжения восковых палочек занял пару минут, по истечению которых я залюбовалась результатом. Джей все это время терпеливо ждал, пока мне удастся взять себя в руки, поддерживая гробовое молчание, но в итоге не выдержал.
— Ты боишься меня? — разочаровано спросил он, подходя ближе.
— Нет, что ты, — тоненько пискнула я, прикипая ногами к паркету. Однако усилившееся сердцебиение услужливо подсказало, сколь безобразно я пытаюсь лгать, поэтому пришлось все же признаться.
Майнер обнял меня за плечи одной рукой и медленно развернул лицом к себе, придерживая подбородок указательным пальцем.
— Дыши глубже, — с улыбкой посоветовал он, — это помогает расслабиться. И запомни, пожалуйста, одну вещь: я не сделаю тебе ничего плохого.
Заменив тривиальное: 'Обещаю', невинным поцелуем в щеку, парень с улыбкой предложил продолжить дневную игру и потянул меня за руку к кровати (за неимением другой мебели, куда бы можно было присесть).
Первый мой вопрос оказался вполне ожидаемым, учитывая все события сегодняшнего вечера. Меня интересовало его ли это клуб, за чем последовал короткий и даже несколько грубый ответ: 'Да'. Ясно, это тема не самая приятная, поэтому переходим к следующей.
— Лео, — тихонько произнесла я, подозрительно задирая голову вверх, чтобы успеть заметить промелькнувшие в его глазах тени эмоций. — Ты говорил, что друзей нет.
— Видимо, забыл рассказать тебе об исключениях, — безразлично пожал плечами Джей, оставаясь подчеркнуто беспристрастным и невозмутимым, что только подогрело мое любопытство. — Мы с ним знакомы очень много лет, а это сближает людей. Я не назвал бы его другом в привычном понимании этого слова, но определенно у нас есть что-то общее.
— Джей, прошу тебя, скажи правду, — взмолилась я, осознавая важность начатого разговора. — Это ведь Лео был на парковке, и ты видел его, как и то, что он смотрел именно на меня. Кто он? Почему ты пытаешься показать, будто ладишь с ним?
И вновь он не пожелал откровенничать, что я восприняла с должной долей самоиронии. У меня не осталось никаких моральных сил на то, чтобы продолжать расспросы.
— Но я могу объяснить свою мечту, — неожиданно добавил парень, очевидно, почувствовав расходящуюся внутри меня жаркую волну разочарования. Я воспрянула духом и даже не обратила внимание на то, как настойчиво и в то же время игриво Майнер уложил меня на шелковое покрывало, а затем заговорил, выводя кончиками пальцев на моей коже щекочущие узоры. — Это мое проклятье: жизнь в ночи. Я родился со странным дефектом — прекрасно ориентируясь в кромешной темноте, я практически ничего не видел на свету, хотя правильнее сказать, не различал цвета. Помнишь что-нибудь из курса анатомии человека относительно зрения?
— Ну, кроме заученных определений, вроде того, что процесс психофизиологический обработки объектов окружающего мира, осуществляемый зрительной системой, называется зрением человека, пожалуй ничего, — смущенно призналась я, не слишком хорошо улавливая тему беседы, а все из-за сместившихся в область шеи поглаживаний.
— Тогда немного сумничаю, — хитро улыбнулся Джей, подпирая голову согнутой в локте рукой. — В глазу человека содержатся два типа светочувствительных клеток: высокочувствительные палочки, отвечающие за сумеречное зрение, его еще называют ночным, и менее чувствительные колбочки, отвечающие за цветное зрение.
Палочки чувствительны к свету благодаря наличию в них специфического пигмента — родопсина или зрительного пурпура. Так вот, этот самый родопсин при слабом освещении отвечает за ночное зрение, а при дневном 'цветовом зрении' разлагается, позволяя различать оттенки. В моем же случае имеет место быть переизбыток пигмента, что возводит привычное затемненное зрение на недосягаемую обычным человеком высоту. Я вижу абсолютно все, как хищник, но при этом с трудом отличаю синий от желтого и вообще теряюсь на свету. Он порождает во мне неуверенность, больше походящую на паранойю, вдруг возникает такое чувство, что ты уязвим, открыт и совершенно беззащитен, и с этим невозможно бороться. Вокруг пелена туманной серости, и в ней ты стараешься отыскать жалкие крупицы чего-то знакомого, привычного, успокаивающего. Сегодня этим чем-то стали твои глаза, — с новыми для меня интонациями произнес он, медленно сокращая расстояние между нашими лицами.
Сама того не желая, я вынуждена была упереться ладошкой ему в грудь и оттянуть момент, когда окончательно перестану соображать.
— То есть, ты видишь все черно-белым? Как в старом кино? — мне не хотелось огорчать его еще больше, но хотя бы призрачная конкретика не повредила бы, потому что никогда в жизни не приходилось слышать о чем-то подобном.
