Казалось, в этот ночной час за господство над кладбищем борются различные оттенки мрака. Туманное темно-синее небо окутывало его бледным сумеречным светом. Стволы лип напоминали черные вены, по которым течет еще более черная кровь. Меж них над землей поднимались монументы, пьедесталы и кресты, приземистые камни, высокие узкие камни, уродливые колоссы, разбитые фигуры, горбатые курганы — причудливый парад сумрачных теней.
Марков, вышагивающий мимо них в своем сверкающем одеянии, воспринимал Инвалиденфрид-хоф не как кладбище и не как memento mori — помни о смерти, а скорее как долгожданное пристанище по ту сторону жизни. Он сразу почувствовал себя свободнее и, читая надписи на надгробиях, испытывал жгучую зависть к этим покойникам, которые даже спустя сотни лет после своей смерти знали, кто они такие и где их место. На ректора в отставке можно положиться, а поздороваться на ходу со старшим ветеринаром весьма приятно. Королевский камергер, генерал кавалерии, ротмистр и командир эскадрильи — все они, вполне вероятно, не были особенно хорошими людьми, однако они были личностями. Нельзя и представить, что они могли оказаться в том положении, в которое попал Марков.
Он прошел мимо могилы Эрнста Удета, «Генерала дьявола»[9], и подумал мимоходом: «Ага, этот тоже тут захоронен». Дойдя до скамейки, огибавшей ствол липы, Марков решил отдохнуть. Он устал, ему хотелось просто насладиться царящим здесь умиротворением, а поскольку в спасательном одеяле было не холодно, вскоре он задремал.
Час спустя Маркова разбудили. Над ним склонялась женщина в черном пальто, с темными волосами и в темных очках.
— Герр Марков, что случилось? Что с вами?
В самом деле, что с ним? И кто эта женщина, которая, очевидно, знает его? Ему тоже показалось, что он ее знает, только не может вспомнить имени, да и солнцезащитные очки на ее носу задачу не облегчали. Спустя некоторое время память вернулась к Маркову, он сел и провел рукой по фольговому одеялу, точно расправляя помятую одежду.
— Вы дама с яблоком? Были у меня на приеме сегодня утром?
— Да, это я. — Она села на скамью рядом с ним. — Вам плохо? Вы ранены?
— Прошу прощения… Напомните, пожалуйста, свое имя.
— Дженни, Дженни Сибилл. Вам нужна медицинская помощь? Вызвать скорую?
— Нет, спасибо, не нужно. Вы-то что здесь делаете в этот поздний час?
Дженни пощупала лоб Маркова, проверяя, нет ли у него жара.
— Я-то? Исполняю ваше назначение. Вы прописали мне двадцатикилометровую прогулку перед сном. Я прошла только полпути.
— А-а, ну конечно, — припомнил он. — Сибилл… Потрясающая фамилия, честное слово. На этом кладбище могильная плита с такой фамилией смотрелась бы очень достойно. Вы художница?
— Нет, учительница рисования.
— Я вам завидую: у вас, по крайней мере, осязаемая, солидная профессия.
— Ну, не стану спорить, — отозвалась Дженни. — Что ж, пойду дальше. — Смущенно помолчав, она не удержалась и полюбопытствовала: — Если не секрет, почему вы в фольговом одеяле спите на скамейке на Инвалиденфридхоф?
Марков потеребил края своего золотистого одеяния.
— Все просто: я забыл ключи в пальто.
Она ободряюще кивнула.
— А пальто забыл в опере.
— Да-да, вы говорили, что пойдете на «Онегина», верно?
— Угу.
— И?..
— В опере забыл, что посадил на рубашку пятно от красного вина. — Он распахнул одеяло и показал своей пациентке «огнестрельное ранение», при виде которого она в ужасе зажала рот руками.
А дальше забыл, что на сцене не стреляют боевыми патронами, запаниковал и упал без чувств.
Все еще не отняв рук ото рта, Дженни нервно хмыкнула, а потом ей стало по-настоящему весело, и она рассмеялась от души.
— Очень забавная история, — наконец успокоившись, произнесла она, и в ее голосе прозвучала похвала.
Марков хотел было посмеяться вместе с пациенткой, но не смог. В уголках его глаз блеснули слезы. В наступившей тишине фольга шуршала, точно металлическая листва. Сквозь тучи проглянул лунный свет, и смятая поверхность одеяла запестрела желтыми и красноватыми бликами.
