- Козлы, - отчетливо произнес Пал Палыч после того, как Марк, юморист ростом повыше наступил на его идеально отполированный ботинок.
- А пошел ты, - устало процедил Марк, дрожащей рукой расстегивая ворот демократичной, клетчатой рубашки.
- Сам пошел, - злобно бросил Пал Палыч и, мгновенно преобразившись, засияв своей привычной улыбкой вышел на сцену.
- У нас в гостях... Подарить вам свои песни... Солнечный Новороссийск... Василий Леков... поприветвтуем...
Григорович слушал вполуха. Василий Леков - тот самый парнишка, который в поезде точил слезу над солянкой стоял рядом с ним. В руках у парнишки была гитара - обшарпанная, советского производства, на таких Григорович не играл уже года три - западло преуспевающему музыканту играть на дешевом инструменте производства фабрики Луначарского.
Парень был бледен впрозелень.
"Как бы в обморок не хлопнулся на сцене", - подумал Григорович. - Ишь, нервный какой."
- Пошел, - прошипел Бирман и парень, ссутулясь, едва ли не волоча за собой гитару поплелся на авансцену к микрофонной стойке.
"Завалит сейчас концерт, - подумал Григорович. - Сразу видно - никакого профессионализма.".
Парнишка застыл перед микрофоном. Ссутулился еще больше. Зал молчал.
"Ну, покажи себя", - подумал Григорович и тут парень на сцене встрепенулся, поднял голову, взглянул в зал, неожиданно став выше ростом то ли сутулится перестал, то ли на цыпочки приподнялся - Григорович не видел из-за кулис.
- "Атташе", - сказал парень в микрофон.
Атташе из папье-маше
Шеф отдела потрошения издохших мышей
Обещал нам по свершении решений рай в шалаше
Атташе из папье-маше
Пусть зашившись в прошеньях изошел-замшел
Все ж муштрует шумом пизженных маршей наш ашрам алкашей
Атташе из папье-маше...
Много выше д'Артаньяна для своих Планше
Знает ушу и внушением шлет в туше
Атташе из папье-маше...
Не пропустит и шепота мимо ушей
Держит наши тощие шеи на карандаше
Атташе из папье-маше
Ты обещал защищать нас от крушений по навешиванию на уши лапши
И не слышать на своем возвышении
Как шурша съезжают наши крыши по анаше
Атташе из папье-маше
Не сидел в траншее во вшах и парше
Откуда же засохшая кровь на его палаше
Атташе из папье-маше
Вечно перемешивает штампы с клише
И никто не решит, что таится в душе
Зал молчал. Каменно молчал. Железобетонно.
Странного парня с гитарой, наоборот, молчание зрителей раззадорило.
- "Праздные боги", - нараспев крикнул он в микрофон и отчего-то рассмеялся. Странный был этот смех, нехороший какой-то. - Инструментальная композиция.
"Блин, что он несет? Какая на хрен композиция?
Григорович покосился на Бирмана.
Как не странно, администратор мероприятия сиял как начищенный пятак. На миг торжествующе глянул на Григоровича и снова, отвернувшись, стал жадно смотреть на сцену..
"Чудны дела твои, Господи, - подумал Григорович.
Леков начал играть. Ядрен батон, ну и техника. Искусственные флажолеты, несколько мелодий, сливающихся в одну. Где же он учился? У кого?!
Каллоподия, церковный византийский распев, доводилось как-то слышать. Ага, а это... это он у "Битлов" попер, но переиначил... Опаньки! Сантана.. Ну-ну...
Теперь парень приплясывал возле микрофонной стойки, тряся гитарой и заставляя микрофон выть.
Неистовый набор звуков, который Леков чудесным образом исхитрялся высекать из дешевой гитары начал разреживаться, стихать, пока не вылилась из него одна-единственная мелодия - "Боже царя храни" из оперы "Иван Сусанин". Той самой. Которую композитор назвал "Жизнь за царя", а большевики переименовали.
Не доведя мелодию до конца, шизовый парень вдруг оборвал исполнение и неуклюже поклонился залу.
Что навсегда запомнится Григоровичу - это взгляд Бирмана. Странным он был, этот взгляд. Казалось, жил отдельно от покрасневшего потного лица, от рта с отвисшей челюстью, от мясистого, в лиловых прожилках носа. От всей мешковатой фигуры администратора, от его одышки, от вечного приторного запаха дорогого, но одновременно какого-то очень уж раздражающе-назойливого запаха одеколона.
- Дрозды, - устало сказал Леков.
- Чего? - крикнули из зала.
- Дрозды, - пояснил Леков. - Песня просто.
- Ну, давай, - отозвался невидимый в потемках хриплоголосый и, судя по интонациям, не очень трезвый зритель.
- А вы слыхали, как поют дрозды? - ехидно, словно принимая правила игры, спросил Леков у нетрезвого зрителя, словно найдя в нем единственную родственную душу.
Зал настороженно молчал. Не отзывался и тот, нетрезвый аноним. Притихший где-то в последних рядах.
- Не-е-ет, - широко улыбнувшись - Григорович, хотя и не видел лица Лекова, мог поклясться, что тот широко и нагло лыбится в зал.
- Не-е-ет, - повторил Леков и поднял руку. Помахал предостерегающе пальцем.
- Не те дрозды, - убежденно продолжил. - Не полевые.
В зале раздались смешки.
- А дрозды, - посерьезнел Леков и заговорил в манере лекторов общества "Знание". - Дрозды - волшебники-дрозды.
Сделал паузу.
Хихиканье в зале, кто-то робко свистнул.
- Волшебники, - строго повторил Леков, глянув в ту сторону, откуда раздался свист. - Волшебники, - совсем уже суровым тоном в третий раз произнес он - Дрозды. Певчие избранники России.
