— Я не верю ни рунам, ни звездам. Я верю в себя. Скажи, КАК? Или я швырну этот медальон в костер. Мне надоела пустая болтовня. Время идет.
Поднес цепочку к пламени, и Сивар дернулась всем телом, как от боли.
— Не смей… не тронь реликвию племени.
— Говори.
— Они должны прийти к тебе добровольно, склонить перед тобой головы и дать заклеймить их поцелуем волка в самое сердце, а когда смерть постучит к ним в окна, они должны ждать до полной луны.
— У меня нет времени ждать. Как ускорить процесс?
— Его нельзя ускорить.
Тронул кулоном пламя, и лапы паука задрожали, нагреваясь. Сивар протянула костлявую руку, сгибая и разгибая пальцы.
— Хорошо… я скажу, и пусть это будет твоим грехом. Дай им испить твоей крови, и станут они не слугами луны, а твоими слугами, и обратятся по твоему приказу и вместе с тобой. Но если умрешь… и они последуют за тобой. Умрет один из них, и станет слабее вся стая. Они все возьмут себе твою силу и твое бессмертие, разделят между собой. Все станут детьми твоими, связанными кровью. Чем больше твоя армия, тем слабее ты сам.
— Насколько слабее?
Сивар взяла в руки иглу и показала ее Рейну.
— Этой иглой можно пробить человеческое сердце. Если я разломаю ее на куски, то каждый из них можно вогнать в плоть, и, возможно, этот сколок принесет смерть… Но все же когда игла цела, она намного страшнее и смертоносней.
— Но одной иглой ты убьешь одного человека, а сотней осколков можно убить сотню.
— Но она никогда не станет целой, даже если все осколки собрать вместе, и ею больше никогда нельзя будет пронзить чье-то сердце насквозь одним ударом.
— К Саанану иглу и игру слов. Я хочу совершить обряд.
— Без мадоры обращения не совершить. Я нужна тебе, а мне нужен мой кулон.
Швырнул ей кулон, и она поймала его на лету. Зашипела от радости, надела на морщинистую шею.
— Веди своих людей, Рейн. Сивар готова помочь тебе в твоем безумии.
— Приведу. Жди, старая, и будь готова потратить свои саананские силы.
— Сначала получи согласие, гайлар. Они могут принять твою кровь и раны только добровольно. И помни — не все выдержат обращение. Для кого-то оно станет первым и последним, а твои дни в облике волка увеличатся.
Она ждала его в чаще леса в кольце из факелов, воткнутых в землю в виде звезды, посередине которой гладкий ритуальный камень исполнял роль алтаря. Как заманчиво было представить себе, как войско гайлара уничтожает Тьму и возвращает баордам былые возможности и силу. Ради этого стоило рискнуть и добавить к зелью и своей крови. Новоиспеченные гайлары не тронут ее народ, будут чуять в них свое племя, а паучий яд добавит силы.
Поторопись, Гайлар. Пусть день и ночь стали одним целым, и солнце больше не показывает свои лучи, все заклинания совершаются только ночью, и любое колдовство теряет свои силы на рассвете.
Она учуяла его запах. Мускусный, сырой запах зверя. Он шел в самую чащу леса и вел их за собой. Пока что еще людей. Пока что еще сам человек.
Но уже сегодня все они будут укушены волком, а потом изопьют его крови. Уже сегодня они перестанут быть людьми и примут иной облик, станут частью иного мира. Шестеро.
Сильные, молодые с дерзкими, но фанатично преданными взглядами они выстроились в шеренгу возле костра. Обнаженные по пояс, босые, с растрепанными волосами.
— Кто первый? — скрипучим голосом спросила Сивар и увидела, как замолкнувший навечно советник Даала шагнул вперед. Преданный пес, готовый сдохнуть за хозяина. Хороший выбор, Рейн.
Когда из-за кустов показался огромный, черный волк, воины напряглись, тяжело дыша, покрываясь потом. Страх. Он неискореним при самой отчаянной преданности, но кто-то может с ним бороться, а кто-то ему потакает.
Полуголый Сайяр стоял возле алтаря и смотрел зверю в глаза. Это был скорее разговор, где хищник обещал человеку жизнь, а человек вверял ее хищнику. Один прыжок, и Сайяр падает на спину, а мощная челюсть волка вгрызается ему в грудь. От крика боли содрогается земля, колышутся языки пламени, пока человек трясется, как в лихорадке, стонет и плачет, волк воет, задрав морду кверху.
Сивар подходит к раненому и раздвигает края раны скрюченными пальцами, и тонкой струйкой вливает в рану черную смесь крови гайлара и баордской мадоры. От дикой боли несчастный теряет сознание, края раны воспламеняются и полыхают пламенем. Мадорка монотонно читает заклинание над развороченной раной и посыпает ее семенами лунной пшеницы.
— Мадага куарасема карама. Иммм мадага курасема карама, — ее голос становится все сильнее, все гортанней, громче, и рана начинает затягиваться на глазах, а тело Сайяра изгибается и дергается в страшных конвульсиях. — Карама… ма… карама… ма…
Водит руками, закатив глаза, пока Сайяр не затихает. Он похож на мертвеца. Его кожа приобрела серый оттенок, а вены вздулись под ней так, как будто вот-вот прорвутся наружу. Они больше похожи на коренья деревьев, взбухшие из-под почвы.
