— Да, у него есть недостатки. — Вильям поднялся на локте. — Пойми, моя дорогая, я делал то, что должен был. Больше такого не будет.
Она повернула голову, всматриваясь в него. На её щеках были следы слёз.
— Ты изнасиловал монахиню, — задохнулась она. — Ты проклят. Я проклята. Пока это существо — Папа Римский, все мы прокляты.
«Был ли хоть один Хоквуд благословлён на счастье, — думал Вильям. — Или всё человечество, как сказала Эме, проклято?»
Его отец, без сомнений, приходил бы к ней снова и снова и насиловал её для пользы дела. В этом Вильям не походил на отца. Он слишком хорошо запомнил гарем в их доме и нескончаемую тоску Их матери. Также он помнил ту радость, с которой Серета и Маргарита, каждая по-своему, приходили к нему в постель.
Поэтому Вильям решил терпеть. Не теряя надежды, конечно. Она кричала и молилась, но истерики не было. И он готов был поклясться, что сразу после того, как он первый раз вошёл в неё, она обняла его за плечи, возможно, инстинктивно, но тем не менее ему показалось, что это был жест обладания.
Так что его слова: «Я не прикоснусь к тебе снова до тех пор, пока ты сама не захочешь этого», — были вполне искренними.
На следующий день он привёл Эме к себе домой, отдал в её распоряжение свою спальню, а также нанял служанку.
Хусейн, как настоящий турок, был немного удивлён всем этим; мужчины только тогда берут женщин в постель, когда хотят близости. Без сомнения, и другие слуги шептались, но Вильяма это нисколько не беспокоило. К тому же он верил, что Эме поймёт своё положение и вернётся к нему из своего одиночества.
Он рассказал Эме историю своей жизни, объясняя, что должен был сделать. Он рассказал ей о Константинополе, куда они вскоре вернутся, о красотах, которые покажет ей, о доме, который построит для неё. Но её лицо по-прежнему оставалось каменным.
— Если тебя угнетает твоя участь, — сказал он, — давай преклоним колени и помолимся о прощении.
— Я не могу больше молиться, — ответила она. — Я проклята.
Теперь он боялся покидать Рим, а на следующей неделе, посетив Папу Александра, был крайне удивлён.
Александр был явно не в духе:
— Что могло случиться, синьор Хоквуд, если я получил от твоего хозяина известие такого рода? Вот, читай!
Вильям взял пергамент и сразу узнал почерк великого везира.
Он пробежал глазами длинные и цветистые приветствия и замедлил чтение на основной части письма: «Благодаря миру и процветанию своего государства султан рад сообщить его святейшеству, что узурпатор и изменник, известный под именем Джем, более не представляет опасности миру и процветанию империи. В этих обстоятельствах султан не желает, чтобы узурпатор и изменник, известный под именем Джем, возвращался в Константинополь, как и не обеспокоен более содержанием вышеуказанного узурпатора и изменника в заточении. Тем самым султан желает информировать его святейшество, что ежегодные выплаты в сто тысяч крон будут остановлены...»
Дальше читать письмо Вильям не стал. Он взглянул на Борджиа.
— Твой хозяин провёл меня, — рычал Александр.
— Я удивлён так же, как и вы, святой отец, — сказал Вильям. В этот момент он подумал, что потерял здесь десять лет жизни, карауля убийцу жены и сыновей, и вот теперь...
— Нет ли здесь письма для меня?
— Нет!
— Хорошо. Тогда... с вашего позволения, святой отец, я должен тотчас вернуться в Константинополь.
— Ха! А что прикажешь мне делать с этой бесполезной ношей?
Вильям колебался. Он слишком хорошо знал Баязида и не был уверен, что султан также внезапно не поменяет своё решение на противоположное. Он не мог предположить, чем вызвана перемена настроения Баязида.
— Этот человек убил твою жену и детей, — напомнил Александр. — Но теперь я чувствую, что также перестал интересовать тебя. Ты такой же пустослов, как и твой хозяин.
— Это не так, святой отец...
— Я разочарован в тебе, Хоквуд. Оставь меня. Я должен решить, что делать.
Вильям вернулся к себе и отдал приказания слугам упаковывать вещи.
— Мы едем домой, дорогая, — сказал он Эме. — Мы отправляемся в Константинополь.
Эме вздохнула и перекрестилась. Вильям увидел в этом хороший знак. Значит, она на самом деле не верит, что проклята, если пользуется этим христианским жестом.
Тремя ночами позже, когда отъезд был подготовлен, Вильяма снова пригласили на ужин к Папе Александру.
— Я должен пойти, — сказал он жене. — Мы попрощаемся.
Александр был в превосходном настроении и ласково встретил его.
— Я теряю возможность общения с тобой, дорогой Вильям. Это меня очень огорчает, — сказал Борджиа. — Но так как твои намерения оставить меня неизменны, я решил сделать тебе последний приятный сюрприз.
Когда человека ввели в тот самый обеденный зал, где совсем недавно состоялась свадьба, у Вильяма от ужаса перехватило дыхание.
Перед ним стоял принц Джем.
