В основном прямые политические действия были направлены на национальный законодательный орган и, подрывая независимость депутатов, зачастую позволяли Робеспьеру и монтаньярам консолидировать власть в революционном государстве. Таким образом, народная мобилизация в Париже стала основной политической силой, способствовавшей централизации политической власти в стране. Однако парижские санкюлоты, как и их коллеги в остальной части страны, еще не до конца осознавали свои обязанности и роль граждан республики. Кроме того, у них были гораздо более насущные потребности, самой острой из которых была потребность в продовольствии. Поэтому их спонтанные действия часто носили хаотичный и неправильный характер. Часть ответственности за их ошибки как проводников к построению идеальной республики можно возложить на их лидеров, которые, по мнению Робеспьера, руководствовались личными амбициями, несовместимыми со спонтанным и естественным проявлением общей воли. Кроме того, прямые политические действия вносили хроническую политическую нестабильность, которую новая республика не могла себе позволить, столкнувшись с внешней угрозой своему существованию. Таким образом, эти проблемы заставили Робеспьера взять на себя ответственность за определение того, когда и как парижский народ должен направлять ход революционного режима через административные заросли, в которых неразрывно переплетались прагматизм и абстрактная теория.
Поскольку только от него зависело создание революционного государства, Робеспьер был вынужден прибегнуть к авторитарным методам, даже если сам чувствовал, что у него мало возможностей для маневра. Как пророчествовал Робеспьер в своей последней речи: «Мы погибнем, потому что в истории человечества мы упустили момент, чтобы основать свободу». Целью революции «больше не была свобода», вместо нее стало «счастье» народа. «Момент», о котором говорил Робеспьер, на самом деле никогда не существовал, потому что руссоистский идеал, которого он придерживался, был просто несовместим с национальным государством.
2 декабря 1792 г. Робеспьер изложил «право на пропитание», которое должно было примирить насущные потребности парижан в пище с руссоистским представлением о несовместимости своекорыстных требований с откровением всеобщей воли. Если сделать обеспечение продовольствием фундаментальным правом, то требования народа перестанут быть частными претензиями, а станут общей обязанностью коллектива. На практике революционная политика, реализующая это право, конечно же, ущемляла якобы равное право собственности. Однако Робеспьер был озабочен не столько политэкономией, сколько тем, чтобы «придать Республике форму социального эгалитаризма, которая стала бы экономическим эквивалентом того царствования добродетели, которое он хотел» создать в политике. Как и в других случаях, решение Робеспьера можно интерпретировать либо как ответ на политическую необходимость, либо как развивающуюся теорию политики.
Среди многочисленных действий, которые, как представляется, по крайней мере, подрывают построение идеальной республики, Робеспьер заплатил сотням санкюлотов за участие в собраниях в Якобинском клубе, где им было приказано аплодировать его речам, а противникам — шипеть. Он также руководил «хорошо отточенной машиной интриг, пропаганды и подтасовки голосов», которая фактически доминировала в столичной электоральной политике. И платные демонстрации, и манипулятивные методы политической машины были явно направлены на то, чтобы исказить мнение парижан, укрепив способность Робеспьера направлять ход революционного режима. Таким образом, их можно трактовать по-разному: как средство реализации личных амбиций или как прагматичное признание того, что общая воля, которую он сам олицетворял, не может быть надежно выражена парижским народом.
Революционная карьера Робеспьера, как представляется, содержит множество доказательств того, что он стремился к власти, а его стремительный взлет к известности практически полностью соответствует усилению авторитарного характера революционного режима. В период между свержением короля в августе 1792 г. и принятием новой конституции в июне 1793 г. во Франции не было никакого официального государственного аппарата, кроме национального законодательного собрания. Несмотря на то что депутаты придумывали все на ходу, им все же удалось принять законы, которые обязывали призывать людей в армию, учредить Революционный трибунал для суда и наказания за измену, установить максимальный контроль над ценами на важнейшие товары (в частности, на хлеб) и создать то, что быстро превратилось в коллективное военное министерство. Расположенный в Комитете общественной безопасности, он быстро стал институциональным центром политической силы монтаньяров. К августу 1793 г. вся свобода слова была ограничена, а Национальный конвент, ослабленный в результате чистки жирондистов, подкреплял решения комитета «резиновой печатью».