Здесь уместно сказать несколько слов и о конфликтности драматического диалога. Его часто рассматривают как словесное проявление борьбы, выражение противоречий между действующими лицами, между разными позициями. Этот взгляд, в принципе правильный, не учитывает, однако, того простого обстоятельства, что реплики всех действующих лиц принадлежат одному человеку – автору, и заключенное в них множество точек зрения можно с известной долей достоверности приписать самому драматургу, чье мышление расщепляется, объемлет истину с разных сторон, распадается на противоречивые позиции, борющиеся между собой в его сознании и воплощаемые им в речениях персонажей. То есть диалог можно рассматривать как воплощение в слове диалектического мышления одного человека, как монолог автора. В развертывании такой противоречивой, прихотливо развивающейся и оспаривающей самое себя мысли заключается одна из тайн притягательности драмы.
Иногда автор не расщепляет диалог между персонажами и придает противоречащие друг другу высказывания одному лицу. Так возникает монолог. Его отличие от диалога лишь формальное, по существу же он диалогичен. Например, знаменитое размышление Гамлета можно было бы представить в виде диалога, где Горацио защищает тезис «быть», а Гамлет – «не быть». Монологи, выражающие внутренний конфликт героя (между чувством и долгом, любовью и честью), часто встречаются в классической драматургии. Таков, например, монолог дона Санчо (в «Звезде Севильи» Лопе де Веги), получившего приказ короля убить своего друга и брата своей невесты («Таберо Бусто должен быть убит!»), монологи Родриго и Химены в «Сиде» Корнеля и т. д.
Каждый персонаж драмы обладает своим голосом, своей точкой зрения. Только у автора пьесы нет своего языка. Подобно мифологическому Протею, он может быть львом, драконом, деревом и текущей водой, но только не самим собой. Мы охотно восхищаемся изысканными описаниями Флобера, тонкой мыслью Стендаля; мы вправе ожидать от писателя игры ума и слова. Писатель-романист, со своей стороны, тоже вправе сказать: «Да, эта мысль, эта красивая метафора принадлежат мне; я это написал, я готов под этим подписаться». В драме дело обстоит несколько сложнее. В самом деле, кому принадлежат слова «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли» – Чехову или его персонажу Астрову? Между тем в драме часто действуют люди малообразованные, мелкие, неумные. Критики же все равно ждут от драматурга тонких мыслей и упрекают его, что он недотягивает до Толстого. Я сам был свидетелем того, как одного писателя, имеющего ученую степень, порицали за то, что в его пьесах «не чувствуется, что он – доктор наук». В этом смысле драма (и особенно комедия) – жанр, требующий от автора самоотверженности. Он отказывается от своего – самого мощного и богатого – голоса и ведет мелодию лишь избранными им инструментами, добиваясь, чтобы губная гармошка звучала именно как гармошка, а не как орган. Его искусство как раз и состоит в том, чтобы уметь сказать нечто свое через многоголосие персонажей.
Итак, язык драмы не абсолютен, «недостоверен», у каждого действующего лица своя правда. Эта недостоверность усугубляется тем, что в драме персонажи нередко говорят «Лондон», а подразумевают «Ливерпуль». Из всего изложенного следует парадоксальный итог: диалог драмы слагается из неполных, недостоверных и всегда односторонних высказываний, нередко выражаемых к тому же языком, не свойственным самому автору. И все эти «двусмысленные и шаткие изречения» (Шекспир) создают вместе объективную картину действительности! Истина возникает из текста, но находится как бы вне его, над ним.
Еще одно свойство драмы, обусловленное не сценической, а литературной ее формой, – сцепление реплик в единое нерасторжимое целое. Каждая реплика связывается не только непосредственно с предыдущей и последующей (такая цепная связь очевидна), но со многими другими точками текста. Поэтому отдельные речения персонажей не представляют самостоятельного целого и не могут использоваться для оценки языка драмы (что, увы, нередко делается). Большая разница – крепко скованная кольчуга или груда разорванных колечек! «Каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна и без того сцепления, в котором она находится» – эти известные слова Толстого особенно верны по отношению к драме. В создании этого сцепленного целого и есть своеобразие работы драматурга.
Еще Цицерон говорил: «Величайшее из достоинств оратора – не только сказать то, что нужно, но и не сказать того, что не нужно».
