Итак, поскольку чувства и мысли часто многозначны и противоречивы, то слова диалога обычно проще, чем выражаемый ими смысл. Драматургу в высшей мере должна быть присуща тенденция «
Однако ни в чем нельзя переходить через край. Надо помнить, что подтекст не существует где-то в голове автора или актера отдельно от текста, не измышляется произвольно: подтекст не существует без текста и из него вытекает. Драматург всегда лавирует между Сциллой «переписать» и Харибдой «недописать», и хороший диалог есть результат борьбы и разрешения этих противоречий. При чрезмерном упрощении текста реплика превращается в знак, смутно понятный только его автору. Мычание коров не имеет подтекста.
В диалоге находят отражение и некоторые особенности драмы, не связанные с ее сценическим воплощением. Рассмотрим следующий ряд характеристик: «густые заросли, полные пищи»; «двоюродный брат»; «персонаж интересных сказок»; «страшный убийца». Не думайте, что речь здесь идет о совершенно разных понятиях. Все это – волк, но волк с точки зрения блохи, собаки, ребенка, овцы. Каждое из этих суждений истинно и в то же время ложно, каждое из них характеризует волка с определенной позиции, раскрывает лишь какие-то грани объекта. Однако механическое сложение этих точек зрения не позволяет получить «истинное» представление о волке, также как совокупность фотографий человека в фас, профиль и три четверти не даст его «подлинного» облика.
Такова и драма. Она представляет собой текст, не имеющий единой точки зрения. Множественность точек зрения вообще свойственна художественной литературе, однако в драме это свойство приобретает характер закона, неотъемлемого признака, без которого существование ее вообще невозможно. Эта черта драмы усиливается тем обстоятельством, что среди множества точек зрения отсутствует – по крайней мере, в явном виде – авторская, «истинная», «правильная», «универсальная» точка зрения повествователя, рассказчика, возвышающаяся над точками зрения персонажей, истолковывающая их, дающая им оценку, объединяющая их в нечто целое. Отсутствие такой центральной, «абсолютной» точки (поиски ее приходится брать на себя читателю и постановщику) всегда делает драму недосказанной, не вполне определенной, неисчерпанной, требующей размышлений и трактовок. Хорошая пьеса – всегда загадка, и каждое новое поколение, каждый театральный постановщик разгадывает ее по-своему. В такой пьесе, как и в поэзии, кроется какая-то не выразимая словами тайна. Неслучайно Л. Толстой писал (в письме к П. Голохвастову): «Если бы Вы могли в разговоре рассказать то, что Вы хотите выразить в своей драме, Вам незачем было бы и писать ее».
Можно, конечно, ввести в драму некоего толкователя, «лицо от автора», можно сопровождать пьесу лирико-повествовательным комментарием, который будет читаться в театре «за кадром», но такой «автор» будет выступать в данном случае не более чем еще одним действующим лицом драмы. Кроме того, такой комментарий (если он используется всерьез, а не в качестве освежающего театрального приема) свидетельствует об определенной беспомощности драматурга, о его неумении вместить в форму драмы свой материал.
Множественность точек зрения как раз и является источником возникновения конфликта и движущей силой драмы. Если автор отнимет у пьесы эту множественность, априори лишая истинности точку зрения каких-либо действующих лиц, если он открыто берет сторону какого-либо персонажа (например, «положительного»), драма теряет один из своих основополагающих признаков и тем самым – свою художественную ценность. Каждая из точек зрения должна быть и оставаться истинной и защищать свое право на истинность в борьбе. Драма должна быть многоголосной не только по форме, но и по существу. Лишение ее полифоничности сделает бессильным и тот единственный «истинный» голос, который автор сочтет нужным ей оставить.
