31 января из штаба 64-й армии Донского фронта пришло сообщение, заставившее всех взволноваться: в плен взяты командующий 6-й армией генерал-фельдмаршал Фридрих Паулюс, начальник его штаба генерал-лейтенант Артур Шмидт, первый адъютант полковник Адам и группа штабных офицеров. После недолгого допроса в штабе генерала Шумилова Паулюс был перевезен в штаб фронта в деревню Заварыгино, где ему был отведен отдельный домик.
Я мог наблюдать, как к этому домику подкатил огромный немецкий штабной автомобиль со штандартом командующего армией и из него, слегка ссутулившись, вышел высокий человек в меховой шапке. Сразу бросилось в глаза, что лицо фельдмаршала беспрерывно подергивалось. Нервный тик искажал лицо Паулюса, и он с ним с трудом боролся.
1 февраля 1943 года было очень холодным и ветреным, как, впрочем, и все предыдущие дни. Поздно вечером комендант штаба Донского фронта полковник Якимович получил распоряжение доставить фельдмаршала Паулюса на первый допрос. На этот раз мы сели с полковником не в машину Паулюса, а B нашу «эмку» и поехали к домику Паулюса. Когда фельдмаршалу сообщили, что он сейчас предстанет перед лицом советского командования, черты его лица еще более обострились. Не сказав ни единого слова, Паулюс стал медленно одеваться.
Расстояние было небольшим, и через несколько минут мы оказались у дома, где жил представитель Ставки Верховного командования генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов. Надо прямо сказать, что это помещение не было специально приспособлено для приема фельдмаршалов. Обыкновенная изба, состоявшая из нескольких комнат, с очень тесной прихожей, в которой толпились многочисленные офицеры и военные корреспонденты. Впрочем, Н. Н. Воронов решил корреспондентов не пускать на допрос. Исключение было сделано только для Романа Лазаревича Кармена — прославленного кинооператора. Ему и принадлежит единственный сохранившийся снимок допроса Паулюса.
Медленно переступая по ступенькам, фельдмаршал поднялся на крыльцо, вошел в переднюю, разделся и, обратившись ко мне, спросил:
— Скажите, как мне различить Воронова и Рокоссовского?
Заглянув в комнату, я сориентировался и сказал, что Воронов будет сидеть в центре, а Рокоссовский — слева от него. Паулюс молча кивнул головой и вошел в комнату. Перед ним сидели Воронов и Рокоссовский и переводчик капитан Дятленко. Комната была пуста и, стоя у занавески входной двери, я по приказанию Н. Н. Воронова дал возможность Роману Кармену сделать свой снимок.
Допрос продолжался недолго. Воронов, который вел беседу, предложил Паулюсу отдать продолжавшей драться группе немецких войск приказ прекратить военные действия, чтобы избежать напрасного кровопролития. Паулюс выслушал, тяжело вздохнул и отказался, сославшись на то, что он, мол, военнопленный и его приказы недействительны. Воронов повторил свое предложение, подробно его обосновав. Нервное возбуждение Паулюса усилилось, левая часть его лица стала еще чаще подергиваться. Но, когда Паулюс заговорил, Рокоссовский и Воронов услышали все тот же ответ.
После этого Воронов спросил Паулюса, какой режим питания ему установить, чтобы не нанести вреда его здоровью? Лицо пленного выразило крайнее удивление. Он ответил, что ему ничего особенного не надо, но он просит хорошо относиться к раненым и больным немецким солдатам и офицерам.
Воронов сказал:
— Советская армия гуманно относится к пленным. Но советские медицинские работники встретились с большими трудностями, ибо немецкий медицинский персонал бросил на произвол судьбы немецкие госпитали.
Паулюс долго медлил с ответом и с трудом произнес:
— Господин маршал, бывает на войне такое положение, когда приказы командования не исполняются...
После этого допрос был закончен. Паулюс встал, вытянулся, отсалютовал советским генералам и, повернувшись к двери, вышел. Надев свою тяжелую шинель, он собирался уже было выйти к машине, но внезапно обратился к полковнику Якимовичу:
— Господин полковник, не мог бы я пройти пешком до моего дома?
Якимович отвечал, что на улице очень холодно и что лучше бы поехать на машине. Когда я переводил эти слова, на лице Паулюса было написано явное желание настаивать на своей просьбе.
— Ну чтож, — сказал Якимович, — если вам угодно...
Мы вышли на улицу и молча двинулись по дороге втроем. Где-то сзади шли конвоиры. Была морозная, звездная ночь, совершенно тихая и спокойная. Снег скрипел под сапогами. И вдруг Паулюс, повернувшись в мою сторону, сказал:
— Вы знаете, я много месяцев не видел звездного неба.
И не дождавшись ответной реплики, а может быть, и не желая вступать в беседу, сам сказал:
— Да, с того времени, как мы уехали из Голубинской.
— Да, — сказал я, — ведь в Голубинской был ваш штаб.
Паулюс молча кивнул головой. Минут через пять мы подошли к его домику.
