Особая реальность полностью

— На этот раз ты связал меня по рукам и ногам. Я вынужден не только сидеть с тобой, но и разговаривать. В сумерки отведу тебя к воде, — продолжал он. — Ты еще не окреп, сегодня тебе нельзя оставаться одному.

Его озабоченность меня встревожила.

— Я сделал что-то не так? — спросил я.

— Потревожил гуахо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сегодня нельзя говорить о гуахо, поговорим о чем-нибудь другом.

Разговаривать не хотелось — меня охватила непонятная тревога. Дону Хуану мое состояние показалось забавным.

— Только не уверяй меня, что тебе нечего сказать, — со смехом произнес он.

Его веселость меня успокоила, и я тут же вернулся к размышлениям о гуахо. Лицо было знакомым, хотя я никогда не видел его раньше. В чем дело? Едва я начинал думать о лице, как меня отвлекали самые разные мысли, словно какая-то часть моего сознания знала секрет, но противилась тому, чтобы он раскрылся. Воспоминание о знакомом лице было настолько мучительным, что я впал в меланхолию. К тому же дон Хуан сказал, что это, возможно, лицо моей смерти.

— Дон Хуан, что такое смерть? — выпалил я после долгих раздумий.

— Не знаю, — улыбнувшись, ответил он.

— У каждого человека есть какое-то представление о смерти. Я хотел бы узнать о твоем.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

В багажнике у меня лежала «Тибетская книга мертвых», и я решил воспользоваться ею для беседы о смерти. Я сказал дону Хуану, что почитаю ему, и хотел встать, но он не разрешил мне двигаться и сам сходил за книгой.

— Нет хуже времени для колдунов, чем утро, — сказал он, объясняя, почему я должен сидеть дома. — Ты слишком слаб, чтобы выходить наружу; а здесь защищен. Если выйдешь, может случиться несчастье. Гуахо убьет тебя, а после твое тело найдут на дороге или в кустах и скажут, что ты умер таинственным образом или пал жертвой несчастного случая.

Мне не хотелось обсуждать эти слова. Все утро я читал и объяснял дону Хуану «Книгу мертвых». Он слушал внимательно, не перебивая. Мы прервали чтение лишь дважды, когда он выходил за едой и питьем. Вернувшись, тут же попросил продолжить. Кажется, книга его заинтересовала.

Когда я кончил читать, дон Хуан сказал:

— Не понимаю, почему эти люди говорят о смерти так, словно она похожа на жизнь.

— Так они себе ее представляют. Как по-твоему, дон Хуан, тибетцы видят?

— Вряд ли. Когда человек видит, он ничему не придает особого значения. Нет ничего, что было бы для него важнее всего остального. Если бы тибетцы видели, они так бы и написали: ничто не остается прежним. Когда мы видим, ничто не остается таким, каким было.

— Но быть может, люди видят по-разному?

— Конечно. Все равно это не значит, что жизнь важнее всего остального.

— Дон Хуан, тибетцы считают, что смерть похожа на жизнь. А как по-твоему?

— По-моему, смерть вообще ни на что не похожа. Возможно, тибетцы толкуют не о смерти, а о чем-то другом.

— О чем?

Тебе лучше знать — я ведь читать не умею.

Я хотел возразить, но он вдруг сказал:

— А может, они и вправду видят и поняли, что видеть нет никакого смысла. Потому и нагородили всю эту чепуху, что им все равно. В таком случае то, что они написали, — не такая уж чепуха.

— Меня интересует не то, что хотели сказать тибетцы, — возразил я, — а то, что скажешь ты. Что ты думаешь о смерти?

Дон Хуан комически выпучил глаза и высоко поднял брови.

— Смерть, — проговорил он, — это вихрь. Смерть — это лицо гуахо, белое облако над горизонтом, шепот Мескалито в твоих ушах. Смерть — это беззубая пасть стража, Хенаро, стоящий на голове, Карлос со своим блокнотом. Смерть — это ничто. Ничто! Она здесь — и ее нет.

Старик рассмеялся. Его смех напоминал песню — в нем был какой-то завораживающий ритм.

— Думаешь, я несу чушь? — спросил дон Хуан. — Я не способен объяснить, на что похожа смерть. Но могу рассказать кое-что о твоей собственной смерти. По крайней мере о том, на что она будет похожа.

Это предложение меня испугало, и я возразил, что меня интересует его мнение о смерти вообще, а не об обстоятельствах чьей-то смерти, пусть даже моей собственной.

— О смерти вообще я говорить не умею, — заявил дон Хуан. — Ты захотел услышать о смерти? Пожалуйста! Почему бы не поговорить о твоей смерти?

Я признался, что для такого разговора у меня слабоваты нервы. Я готов поговорить о смерти вообще, как когда-то дон Хуан рассказывал о смерти своего сына Эулалио. Тогда он сказал, что жизнь и смерть соединяются в неком инеистом тумане.

— Я хотел сказать, что жизнь, заключенная в моем сыне, в момент смерти раскрылась. Я не имел в виду смерть вообще, я говорил о смерти моего сына. В смерти, какой бы она ни была, его жизнь раскрылась.

Я снова попытался отклонить разговор от частностей — и рассказал дону Хуану, что читал о людях, которых удалось оживить вскоре после их смерти. Все они утверждали, что ничего не помнят, что в памяти у них провал.