«Комплекс маленького человека» — скажете вы. Да, это у меня последствия семейного диктата и маминой порки в далеком детстве.
Чтобы ребенок был раскрепощен и уверен в себе, он должен знать особую материнскую ласку, как это водится у еврейских мам, которые воспитывают будущих гениев. Почему так не любят моих обласканных своими мамами еврейских соотечественников? Потому что они до рвоты ценят себя (вследствие особой материнской любви) и со стороны кажутся выскочками, а это неприятно таким маленьким людям как я и Гитлер. Пока мы маленькие, нам досадно,
Уже дважды на этой неделе я опоздал на урок русской литературы, чем поверг в невообразимое изумление всех поклонников мисс Флоры Глейн. Меня они считают главным ее обожателем, не ведая, простофили, что пока я и другие страдатели мысленно обладают ею в учительской (мне доставляет удовольствие воображать, будто я беру ее на столе, где вповалку лежат классные журналы) она, не теряя времени, занимается сексом с бравым физкультурником, уединяясь с ним в спортивном зале.
В то благословенное утро в семь тридцать пять я, как обычно, направился в ванную комнату и вдруг увидел тетю Рейчел. Она безмятежно спала на диване в гостиной и была абсолютно голой. На мгновение я потерял способность мыслить. Я стоял и тупо смотрел на свою бесстыдно-оголенную тетку.
У нее было молодое загорелое тело и белые полоски там, где доступ хмурому австрийскому солнцу закрывали лифчик и трусики. Лежала она в свободной позе натурщицы, будто нарочно раздвинув ноги перед объективом фотоаппарата. То, что я немедленно «сфотографировал», взглянув на ее изящное и наполненное утренней негой тело, привело меня в дивное упоение. Маленькие грушевидные груди с царственно устремляющимися ввысь сосцами, перламутрово-гладкий живот волнующей грацией, уходящий в пах и треугольная кучерявая рощица лобка, плавно переходящая в алеющее и выбритое таинство.
Это было волшебное видение. В первое мгновение я подумал, что продолжаю спать и бог наградил меня замечательным эротическим сновидением. Завороженный, я стоял и разглядывал изящную фигурку тети. Не знаю, сколько это продолжалось. Время, казалось, остановилось для меня навсегда.
Внезапно я понял, что это не сон, и я могу подойти ближе и даже дотронуться рукой до ее полных волшебных бедер.
Едва дыша, я подошел к Рейчел вплотную и воровато кинул взгляд на «Аленький цветочек». Этот нежный пушистый холмик, перерезанный посередине глубокой пунцовой чертой, словно магнитом притягивал меня к себе. Меня обдало жаром, я не мог оторвать от него взгляда. Не отдавая отчета своим поступкам, я нагнулся и легким движением указательного пальца коснулся его нежнейших лепестков. Только потом, великовозрастный мудак, я узнал, что это половые губы.
Едва заметная дрожь прошла по телу моей тети. Я отпрянул замер. Вот сейчас она увидит мою бесстыдную рожу и с позором выставит вон. Я весь сжался и затих, мне хотелось стать невидимым как микроб. Но по-прежнему она дышала ровно и тихо, словно потешаясь над моими страхами. И тогда я осмелел и поцеловал ее длинные стройные ноги. Это было восхитительное ощущение, которое я испытал однажды в Тель-Авивском национальном музее.
В окружении одноклассников я стоял в центре античного павильона и созерцал статую Венеры Милосской. Экскурсию в музей организовал Григорий Аронович Фишман еще во времена своего мятежного директорства.
— Я никогда не устаю видеть в женщине источник красоты и поэзии, — сказал он нам, с благоговением взирая на величественное изваяние богини.
На вопрос Семена: «Ведь она безрукая?»
Григорий Аронович с упреком сказал:
«А ты, как культурный человек, Цукерман, должен был этого не заметить! Тебе бы только про вздыбленные члены читать в пошлых эротических романах»
Это неосторожная фраза Арона Григорьевича подтвердила версию Салика о том, что директор, скорее всего педик и неравнодушен к нашему физруку.
«Я не читаю эротические романы», — обиженно парировал Семен, и это было чистой правдой. Кроме известного труда Августа Бебеля «Женщина и социализм», в котором автор описывает варварский обычай именуемый правом первой ночи, он не открывал в жизни ни одной книги, не считая учебника по анатомии.
— Когда видишь в женщине венец мироздания, — продолжал Григорий Аронович, — это Любовь, господа, а когда самку — порнография.
