Часа через два сани прибыли на место. Русин удивился, узнав, что от старой скважины расстояние чуть больше километра. Он посмотрел на часы: было около пяти. Тогда он почувствовал страшную усталость, вспомнил, что ему снова не спать ночь. «Надо поторопиться назад и соснуть хотя бы часика три, — подумал он и с грустью посмотрел на измочаленные полы своего пальто. — Увидела бы меня сейчас мама…»
Рядом с ним сел Власенко, молча вынул блокнот и стал что-то писать, морща лоб. Русин смотрел на его красные запястья, торчащие из коротких рукавов, на худое, заросшее щетиной лицо и думал о том, что не стоило, пожалуй, так наваливаться на него; ему и в самом деле приходится несладко. Людей-то лишних действительно нет.
Он встал, собираясь уходить, весь уже поглощенный думами о предстоящей ночи.
— Постойте-ка, куда вы? — окликнул Власенко. Он протянул листок. — Найдите старшего геолога и отдайте ему. Это список людей — восемь человек. На карьер. — Поскреб щеку, добавил: — Только учтите — на неделю и ни дня больше. Если управитесь — хорошо, нет — хоть к стенке ставьте, а людей заберу.
Весна наступала на тайгу бурно, неудержимо; небо было ослепительно в своей голубизне. Снеговые шапки на хвойных лапах лоснились под солнцем; тянулись вниз сталактиты сосулек, вбирая в себя, как в призмы, бесконечные цвета пробуждающейся тайги. Нагретые полднем склоны сопок обрушивались снежными оползнями. В речных полыньях, сдавленная оседающим льдом, бурлила, горбилась вода.
Русин спал, когда среди дня его разбудила хозяйка. У порога стоял мальчишка-взрывник, помощник Ильи. Он прибежал с вестью: заливает карьер.
Через полчаса Русин был на карьере. Под ногами хлюпала снежная каша. Сверху, из-под ледяной искрящейся корки, шумно низвергалась вода, ее грязно-желтые струи весело виляли по развороченному дну чаши.
Бульдозерист вывел машину наверх и теперь выглядывал из дверцы, растерянный и молчаливый. Взрывник Илья сидел на краю обрыва, без шапки, подставив солнцу взъерошенные вихры. Рядом на газете сушились детонаторные патрончики.
Русин с лопатой в руках долго лазил вокруг карьера, вернулся, вымокший до пояса, запыхавшийся.
— Давай-ка, — сказал он бульдозеристу, — объезжай карьер и пройдись ножом через вон ту ложбинку. Иначе к вечеру здесь будет озеро с видами на окрестности.
Бульдозерист, скуластый безбровый парень, обиженно прищурил глаза:
— Я своей машины пока не губитель. Да и на себя я, к примеру, еще не так злой, чтобы тащиться на этот косогор.
— Чего испугался? Там же тридцать градусов, не больше.
— Это смотря каким глазом глядеть. Твоим — может, и тридцать. А моим — все сорок пять будет. И обратно же — снег. Так и съедешь на нем, как в сказке на ковре-самолете.
— Что же делать? — сдержанно сказал Русин. — Зальет карьер — такой труд погибнет!
— А уж то не моя забота, об том пускай начальство думает.
Русин понимал, что бульдозерист по-своему прав — ехать на склон рискованно. Но за спиной у них шумел водопад, и Русину было не до здравого смысла: хотелось обругать парня, выволочь из машины, избить — будь что будет. Он вскочил на гусеницу и, протискиваясь в дверцу, сказал:
— Хорошо, я поеду с тобой. Давай газуй.
Парень ухмыльнулся:
— А разве мне легче станет, если мы, к примеру, вместе гробанемся? Только разве что в больнице на пару лежать веселее…
У Русина заколотилось сердце. Глядя в наглые прищуренные глаза бульдозериста, почти навалившись на него, он крикнул:
— Трус! Шкурник! Вон отсюда!
Парень испугался. Бормоча: «Ну, ты не очень, чего глотку дерешь, видали таких», — он заерзал на сиденье, без всякой надобности стал перебирать рычаги.
Илья, сидевший до этого безучастно, сгреб детонаторы в сумку и, подойдя к бульдозеристу, сказал:
— А ну, выметайся!
Тот затравленно оглянулся.
— Чего-о?
— Вылазь, говорю.
— Пошел ты!..
Илья легонько дернул его за руку, бульдозерист слетел на землю, едва удержавшись на ногах. Потом Илья не спеша залез на его место, уселся поудобнее и выжал педаль. Двигатель взревел, и машина, развернувшись, пошла вдоль обрыва.
Рядом бежал бульдозерист, спотыкаясь и крича:
— Угробите машину, сволочи! Угробите машину, сволочи!..
Илья напряженно глядел вперед; Русин сидел молча, унимая охватившую его нервную дрожь.
— Илья, помни, правый фрикцион пробуксовывает. Загремишь — я не виноват.
С бешено мелькающих траков летели пласты спрессованного снега.
— Сволочь ты, а не друг, Илья!
Кромсая жесткий, точно накрахмаленный наст, машина шла на подъем. Бульдозерист стал отставать.
— Хрен с вами! — крикнул он. — Останови, сам поеду!
Илья сбросил газ, высунул голову:
— Без дураков?
— Чего там!
— Ну гляди…
Парень тяжело дышал, и по лицу его было видно, что он в самом деле решился.
— За машину-то кто отвечать, к примеру, будет — Пушкин? Лучше уж я сам поеду, это вернее. Пусти давай… Научил я тебя на свою голову, — пробормотал он, привычным движением кладя руки на рычаги и уже прощупывая глазами предстоящую опасную дорогу.
