Маргарет медлит в замешательстве, отчасти потому, что боится обидеть его, отчасти из нежелания лезть не в свое дело. Но слишком уж много времени прошло с тех пор, как ей в последний раз довелось с кем-то поговорить.
– Почему твоя мать так беспокоится? Этот хала – сумистский святой?
– Вообще-то, демиурги не святые. Некоторые молятся им, как заступникам, но они скорее продолжения самого Бога. Они
На этом он умолкает, словно объяснил достаточно. Маргарет непонимающе таращится на него.
Уэс вспыхивает, потом выпаливает:
– В смысле, это официальное заявление папы. Они одно целое. Епископы спорили об этом веками, но вряд ли кто-нибудь в самом деле что-то понял. Бог в своей неизреченной тайне и все такое.
– Ясно. – Вряд ли ее отец удовлетворился бы божеством, которое упивается собственной отстраненностью. И, уж конечно, вряд ли согласился бы признать правоту другого человека, который высказался о природе божественного, не испытав ее лично. Но если Ифе в самом деле считает, что ее сын убивает частицу Бога – или, если уж на то пошло, самого Бога, – Маргарет нетрудно понять ее озабоченность. – Вы поклоняетесь и святым?
Если Уэс и выглядит раздосадованным, то лишь слегка.
– Не то чтобы поклоняемся. Но мы их чтим. Молимся им, принимаем их имена, когда достигаем совершеннолетия. И все в этом роде.
– А ты чье взял?
– Франциска Ксаверия. Так что я Уэстон Кэрролл Франциск Ксаверий Уинтерс.
– Кэрролл… – повторяет она.
– Это наше родовое имя, – тоном оправдания объясняет он. – Короче! Суть в том, что святые – это обычные люди, которые совершили нечто настолько впечатляющее, что их канонизировали. Обычно это означает, что их смерть была трагической и ужасной, при этом кто-то пытался заставить их отречься от веры. Впрочем, я слышал, что есть и пес-святой, а у него – целый культ.
Вот теперь в его словах впервые появился смысл. Все собаки заслуживают поклонения, может, даже канонизации.
– И это такая… цель?
– Не для меня. Если хочешь стать святым, надо страдать, вдобавок придерживаться целибата, вот почему я твердо намерен пойти в ад. – Он обводит круг на лбу тыльной стороной большого пальца, потом делает то же самое на губах и груди.
Маргарет закатывает глаза. Всякий раз, стоит ей поверить, что в нем есть толика зрелости, он доказывает обратное.
– Полагаю, мы оба заметно продвинемся по пути туда, когда запятнаем руки кровью хала.
Маргарет ждет, что он задаст вопрос, который отчетливо светится у него в глазах: «
Наверняка он уже догадался.
И даже если так, он на нее не давит. Только балансирует на двух ножках стула, откидываясь на спинку так далеко, что Маргарет опасается, а может, и надеется, что равновесие он не удержит.
– Ну, если мне предстоит в следующие шесть дней справиться с такой задачей, понадобится кое-чем запастись. А это значит… – Ножки стула с громким стуком встают на пол. – Придется тебе показать мне город, и на этот раз ты уже не отвертишься.
– Хорошо, – Маргарет ужасается при виде торжествующей улыбки, скользнувшей по его лицу. – Когда ты хочешь сходить туда?
– Мне не повредит подышать свежим воздухом. Может, прямо сейчас?
Самая красивая девушка, какую доводилось видеть в жизни Уэсу, стоит по другую сторону ограды универсального магазина. Вместе со своими подружками она ждет в очереди к одной из рыночных палаток под красными крышами, раскинутых на всю ночь, словно шатры цирка шапито. Люди толпятся вокруг них со стаканами, полными дымящихся напитков, и с яблоками, глянцевыми от карамели, а он не замечает никого, кроме нее.
На ней объемный вязаный свитер поверх плиссированной зеленой юбки. Подол струится, спускаясь до щиколоток, извивается волнами, и щемяще-трогательная полоска кожи между тканью и оксфордами на каблуках чуть не сводит Уэса с ума. Волосы ниспадают из-под шляпки клош кудрями тугими и круглыми, как каштаны, с ушей свисают жемчужинки, как дождевые капли с лепестков. В ней чувствуется что-то знакомое. Не только во внешних броских приметах столичной моды, но и в лице…
Они наверняка встречались прежде. Но нет, такое лицо, как у нее, он запомнил бы.
