Собеседник понимающе кивал, наморщив лоб, отчего учитель пения делал вывод, что тот ни хрена не понял, но тем не менее руководитель оркестра оставался доволен, заметив уважительные искорки в глазах односельчанина. Еще выше задрав голову, он продолжал свой путь
Во время репетиций, проходивших обычно в школьном дворе, когда к забору прилипало множество любопытствующих детей и даже взрослых, учитель пения, вдруг оборвав самозабвенно дующих в трубы оркестрантов ударами тоненькой, выстроганной им кизиловой палочки о край барабана, деловито нахмурившись, подходил к забору и строго выговаривал надоедливым посетителям:
- А ну-ка идите отсюда, не мешайте! Живо! Мы тут делом заняты, а вы мешаете. Бездельники... - И толстый его живот, как полная луна из-за туч, важно выплывал из брюк, словно желая подчеркнуть серьезность всего тут происходящего, чему помешали "бездельники".
Публика, с которой обошлись столь неуважительно, понуро расходилась, оглядываясь, но во взглядах уходивших как детей, так и взрослых, учитель пения замечал почтительность и уважение к тому делу, которым он сейчас занимался. И в душе ему было жаль, что они так легко послушались его и ушли. Ведь он в эти минуты был на высоте, и им стоило полюбоваться, честное слово.
Старики села первыми стали здороваться с ним при встречах. Он отвечал с достоинством, говорил недолго, чтобы не думали, что наконец-то дорвался до дела и вот обрадовался - разливается соловьем, нет, напротив, он знал цену каждому слову, будто за каждое лишнее у него из зарплаты удерживали рубль. Хотя очень хотелось ему покалякать со стариками всласть, чтобы видели его чинно, на равных беседующего с ними. Но приходилось держать марку, и он, сославшись на неотложные дела, шел дальше.
- Ну, как идет? - почти заискивающим, как казалось учителю пения, тоном интересовался директор по утрам. - Играете? Получается?
- Я думаю, все будет нормально... - неопределенно отвечал учитель пения, шевеля без надобности пальцами в воздухе, чтобы как можно сильнее подчеркнуть эту неопределенность и оставить директора в тревожном неведении.
- А... Ну-ну... Старайтесь, - продолжал заискивать директор. - Ведь вы знаете, это поручение самого заведующего роно. Чтоб без единой ошибки было! Чтоб...
- Знаю, - перебивал директора учитель пения, чего не позволил бы себе в другой ситуации, и медленно, степенно кивал, - думаю, не стоит беспокоиться...
- Пустышка, - сквозь зубы цедил директор вслед ему.
Жена в эти дни готовила только его любимые блюда - парча-бозбаш и плов, а он не выказывал ни удивления, ни удовольствия, как будто это было для него самым обычным делом - каждый день есть плов, не выказывал удовольствия намеренно, чтоб видела, что он более серьезными мыслями занят и некогда ему замечать, что он ест, не до того, и будь перед ним не бозбаш, а, как обычно, яичница с сыром, он ел бы ее с таким же глубокомысленным и рассеянным видом. Пусть знает. Люди искусства, они все такие...
Наступил день приезда гостей. Живот учителя пения даже несколько втянулся от волнения, а лысина покраснела и ежеминутно потела. Против обыкновения он был тщательно выбрит и аккуратно одет во все чистое и выглаженное. Даже исподнее он почему-то сменил утром, а уши и шею тщательно протер "Тройным" одеколоном, так что разило от него за версту. Но это еще не все. Где-то он откопал и надел галстук на резинке с камушком-стекляшкой посередине и даже шляпу, купленную лет двенадцать назад и почти не ношенную. Таким и отправила его жена на встречу с гостями, идя следом за ним до самых ворот и отряхивая чистым веником его без единой пылинки пиджак. Он шел на несгибающихся ногах, как статуя.
- Отстань, старая, - наконец проворчал он запавшим от ожидания голосом.
Она выплеснула вслед ему воды из кружки - хорошая примета.
Гостей ждали долго. Школьники с цветами и флажками в руках, которых руководство школы, перестаравшись, выстроило вдоль дороги в село за несколько часов до ожидаемой встречи, утомились, и многие из них, несмотря на то, что были в праздничных нарядах, присели на землю кто где стоял.
