Останется при мне полностью

Через час после того, как у Салли отошли воды, начались схватки. Я регистрировал их, сидя с часами и блокнотом, в то время как Сид читал в другой комнате и был к нашим услугам. В два он отвез нас в больницу. В начале четвертого, когда я его убедил, что больше ничего он для нас сделать не сможет, он поехал домой. Наутро, еще до восьми, он вернулся с преждевременным букетом для Салли, с булочками и кофе в термосе для меня, справедливо предположив, что я буду слишком поглощен происходящим, чтобы выйти позавтракать. Весь тот воскресный день они с Чарити, чья палата была дальше по коридору, ловили новости о том, как продвигаются – вернее, не продвигаются – дела у Салли, и они оба были рядом со мной (Чарити уговорила медсестер отпустить ее из палаты в кресле-каталке) утром в понедельник, когда акушер решил – я твердил ему об этом уже двенадцать часов! – что Салли больше не может выдержать.

Он вышел в комнату ожидания, держа руки в окровавленных резиновых перчатках на уровне плеч – это была ее кровь, яркая, как краска, – и сказал:

– Придется доставать ребеночка.

Он тут же повернулся и пошел назад.

– Иди с ним! – крикнула мне Чарити. – Потребуй, чтоб тебя пустили! Доктор! Доктор Кэмерон!

Она заставила его остановиться, заставила согласиться. С такими, как Чарити, спорить бесполезно. Меня впустили, медсестра надела на меня халат и маску, и я смотрел от стены, смотрел, сколько было сил. Состояние человека в такие промежутки я бы назвал парализованным исступлением. От потрясения, усталости, страха я почти потерял соображение и был близок к обмороку. Но я пришел в ярость, когда врач уставил на меня взгляд поверх маски, подняв его от простыни, под которой горбились колени Салли. Несколько секунд он молчал. Все замерло.

– С ним все нормально? Выведите-ка его.

Я его понимал. Ему не нужны были мужья, падающие без чувств на пол родильного зала, в то время как он борется с последствиями того, что слишком легкомысленно отнесся к разрыву плодного пузыря. Но я ненавидел его за то, что он делал сейчас и чего не сделал раньше, и прорычал в ответ:

– Ей занимайтесь, а не мной!

Взгляд задержался на мне еще на мгновение, затем врач вернулся к своей работе. И тут-то анестезиолог, склонившаяся над Салли и наблюдавшая за ее зрачками, нервно проговорила:

– Она умирает, доктор!

Не помню, чтоб я что-нибудь чувствовал. Онемелый от шока, не способный ни на какую реакцию, я смотрел из своей апатии, как они суетятся над ней, склоняются, теснятся, отходят и опять теснятся. Салли сказала мне потом, что услышала эти слова сквозь эфир, изнеможение и боль, удивленно подумала: “Это она про меня!”, а потом, чуть погодя: “Мне нельзя”.

В суматохе уколов, плазмы, кислорода и всего остального, чем они боролись за ее жизнь, врач прекратил попытки повернуть ребенка в правильное положение и буквально вырвал его из Салли.

Когда я вышел, полуослепший, страдая тошнотой, Сид и Чарити по-прежнему были в комнате ожидания. Я посмотрел на них с идиотским изумлением. Чарити повернула ко мне свое кресло.

– Ну, как она? Все позади?

Я был не в силах ответить. Нашел стул и рухнул. Голова кружилась, комната вращалась, во рту было терпко от запаха эфира. Я свесил голову между колен и закрыл глаза. Через некоторое время почувствовал руку на плече и услышал голос Сида:

– Вот, глотни.

Но лишь от того, что я поднял голову глотнуть из бумажного стаканчика, комната опять пошла кругом. Во рту едкая горечь. Я снова опустил голову и больше не поднимал.

– Найди медсестру, – прозвучал, казалось, издалека голос Чарити. – Раздобудь нюхательную соль!

Шаги по резиновой плитке, долгий пустой промежуток времени, рвотное ощущение объемлющей больничной белизны. Потом опять рука на плече, голос: “Вдохни-ка”. Нашатырь воспламенил мне ноздри. Я кашлянул, задохнулся, прочистил горло. Вдохнул еще раз. Потом ждал, через некоторое время осторожно приподнял лицо. Комната вращалась, но медленнее, выровнялась, покачнулась, еще замедлилась, остановилась. Новый всполох нашатыря. Я поднял голову выше брючного ремня.

– Господи, – пристыженно сказал я. – Вот ведь выдал представление.

– Держи голову ниже, – велела мне Чарити. – Еще бы тебе дурно не стало. Двое суток не смыкал глаз.

В голове более-менее стабилизировалось. Я еще подождал. Сид опять предложил нашатырь, но я отвел его руку. Я шумно, с голосом выдохнул, содрогнулся и сел прямее. Их размытые фигуры затвердели, сфокусировались – лица встревоженные, Чарити в кресле, на Сиде его преподавательский костюм штатного детектива. Стерильное освещение комнаты ожидания сменилось утренним светом.

– Лучше? – спросила Чарити.

Я кивнул.

– Что случилось? Все позади? Как она себя чувствует?

– Ребенок родился, – сказал я. – Кажется, девочка. Мне, честно говоря, все равно, главное – она разродилась.

– Но как она?

Я сел еще чуть выше. Лицо Чарити, лишенное всякой косметики, было воскового оттенка. Волосы заплетены в косички.