Элис Эббот и Либ Стоун уговорили Салли надеть свой вышитый халат с драконами. Он на ней едва сходится, но выглядит она в нем царственно. Она восседает на кушетке, точно на троне, с увлажненными глазами, трепетная и сияющая, – кажется, что от нее исходит свет. Я бросаю на нее взгляд лишь время от времени, ибо в комнате стоит сумбур батальной сцены, приводящий на ум Севастополь у Толстого и Ватерлоо у Стендаля. Вначале вижу ее спокойно сидящей на кушетке, затем – уже на стуле, выпрямив спину, затем – стоящей. Я понимаю, хоть и не способен тут ничего поделать и, честно говоря, не ощущаю в этом особой необходимости, что внутренний жилец не дает ей покоя. Иногда наши взгляды встречаются. Мы обмениваемся радостными кивками.
Около шести появляется Сид, дико возбужденный, радостно ревущий, в каждой руке по бутылке шампанского – того и гляди начнет ими жонглировать, как булавами. Из его нагрудного кармана торчит большая карточка, он жестом показывает мне: возьми. Она от Чарити.
ну и нагло же ты вылез в герои дня!
забыл, что у нас идет дерби рожениц?
теперь салли двойню придется рожать, чтобы наверстать отставание!
но до чего же это чудесно!
как жаль, что я не могу отпраздновать с вами!
море любви и вагон поздравлений!
Мне удается передать карточку Салли через толпу, и у нас происходит короткий немой диалог посредством бровей. Мы с Сидом протискиваемся в кухоньку открыть шампанское. Элис Эббот, начавшая резать окорок, уступает нам место, и вот мы стоим бок о бок у раковины, придерживая пробки большими пальцами. С кривой улыбкой на опущенном лице Сид говорит мне:
– А ведь я это предсказывал. Ну, какие ощущения?
– А какие ощущения у отца троих детей?
– На это способен любой дурак.
– За талант в нашей среде! – провозглашает Сид. – За бракосочетание огнива и трута, за божественную оксидацию!
Все пьют за меня, я ухмыляюсь и смущенно поеживаюсь. Затем Эд Эббот, сияя, как новенький доллар, влезает на стул и, воздев руку с бокалом к потолку, говорит:
– А между тем здесь идет и творение иного рода. Чарити уже показала, как это делается; теперь мы можем стать изумленными свидетелями чего-то столь же впечатляющего. Предлагаю тост за Салли – чтобы ее творение было таким же успешным, как у Чарити, и таким же нетрудным, каким его представляла моя старая чернокожая нянюшка в Джорджии: “Ну, братец, это как горох лущить”.
Тут уже мне сам бог велел осушить бокал. Пью за Салли с особым чувством и с мыслью, что я сам должен был произнести этот тост.
Понятия не имею, сколько народу у нас в гостях, кто приходит, кто уходит; выйдя на минутку на задний двор подышать прохладным, влажным вечерним воздухом, вижу на подтаявшем сугробе свидетельство того, что кто-то смешал слишком много сортов воодушевления. Спускается домохозяин попросить нас не так сильно шуметь, и мы ему наливаем. Около семи Элис и Либ подают на картонных тарелках (нормальных у нас только шесть штук) куски запеченного окорока с ржаным хлебом и салатом. Притушаем внутреннее пламя, которое так рьяно развели, заливаем его крепким кофе, а потом опять позволяем ему разгореться.
Около восьми Сид отправляется навестить Чарити в больнице, взяв записки от нас и клятвенно пообещав вернуться. Около девяти опять приходит хозяин. Звонил сосед, смущенно говорит он. Несколько минут мы ведем себя тише. Кто-то просит меня прочесть отрывок из романа, но я оглядываю наш подвал, где царит хаос, и откладываю удовольствие. Честно говоря, я почти потерял голос.
Нас всех охватывает усталость, мы тяжелеем, позевываем в кулак, и тут в кухне ко мне подходят Либ и Элис. Просят меня обратить внимание на Салли: она опять на жестком стуле, старается сидеть прямо и слушать, что говорят, старается улыбаться.
– Ей хватит, – говорит Либ. – Ей надо в постель. Нам с Элис ее… или ты сам?..
Я одним глотком допиваю кофе, не без труда собираюсь с мыслями и беру ответственность на себя.
– Я ее уложу.
Подхожу к ней, поднимаю ее со стула. Она смотрит на меня не то вопросительно, не то умоляюще. Веду ее к двери спальни, там поворачиваю ее к оставшимся гостям.
– Пора ложиться. Попрощайся с честной компанией.
Все подходят поцеловать ее. Да, они по-настоящему любят ее, и я ощущаю прилив ответной пьяной любви к ним ко всем. Измученная, полная нежности и вместе с тем желающая поскорее уйти, она награждает их улыбкой, и я закрываю за нами дверь спальни.
