— Так вот, Вовка… Если учесть, что парень наш нервничал, впрочем, как и любой нормальный человек в этой ситуации, то получается, что он говорил правду с вероятностью восемьдесят пять процентов. Ну, а потом такое закрутилось — сам знаешь. На полноценный полиграф он так и не попал. Главное, что мы с тобой в стороне остались. Может, еще и благодарность втихаря объявят — за бдительность.
Канадский гражданин Коля Берроуз покинул столицу на следующее утро. Штраф за административное нарушение, которое он совершил в закрытой зоне Останкино, был уплачен представителями «Свободной прессы». В окружении репортеров и под охраной службы безопасности канадского посольства он проследовал к трапу «Боинга» авиакомпании «Дельта».
Выглядел канадский стрингер устало и отрешенно, ведь он из последних сил старался скрыть свои истинные чувства, чтоб они, не дай бог, не прорвались из его больших глаз прямиком в объективы камер. Раньше он никогда не испытывал ничего подобного. Пьянящее чувство превосходства над окружающими, подаренное ему величайшей победой в его жизни, было неотделимо от глубокой тревоги за русского Шерлока Холмса. Эти контрастные эмоции сталкивались в нем, словно горячие и холодные атмосферные фронты, образуя внутри его души бешеный вихрь, воющий и беснующийся. Вихрь этот с каждой минутой становился все сильнее, стремясь приобрести такие небывалые масштабы, о которых Коля не имел ни малейшего представления. С каждой минутой ему было все труднее удерживать его внутри отрешенно-непроницаемого выражения лица. Берроуз искренне боялся, что не выдержит и по-американски задорно расхохочется прямо в лица репортеров и своих спасителей, заливаясь неудержимыми скифскими слезами.
«Это все потому, что во мне течет русская кровь», — думал он, что есть силы стараясь укротить бушующий в нем ураган.
Только когда «Боинг» оторвался от бетонного полотна аэропорта «Шереметьево-2» и набрал высоту, Коля, запершись в тесной кабинке высотного сортира, минут пятнадцать всласть корчился, позволив вырваться наружу своему тайфуну. На свое место в салоне первого класса он вернулся совершенно опустошенный. Бессильно плюхнувшись в кресло, он жестом подозвал стюардессу.
— Будьте добры, двести граммов водки, кусок хлеба и стакан томатного сока, — с трудом произнес он по-английски.
— Может быть, желаете «Кровавую Мэри»? — переспросила кукольная блондинка в форме безупречного кроя.
— Водки, хлеба и сока — настойчиво повторил он. И добавил: — Я русский.
К изумлению тайком наблюдавшей за ним стюардессы, водку он выпил залпом, крупными глотками, потеряв лишь несколько капель драгоценной влаги, которые сползли от уголков рта вниз к подбородку. Кусок хлеба, который он понюхал, шумно втянув носом воздух, оказался пышным французским багетом, а ведь так хотелось «бородинского». Есть его он не стал. Чуть погодя сделал несколько глотков сока и, откинувшись на спинку просторного кожаного кресла, провалился в небытие, которое служило границей между сном и реальностью. Там его ждали Кирилл, кликуша Пелагея, его русская бабушка, сырой запах гаража и останкинские дворики, внезапно для всего мира ставшие полем необъявленной битвы между человечеством и чем-то таким, во что оно боялось поверить.
Бесценных кадров с ним не было. Но он точно знал, что скоро увидит их, ведь Кириллу Васютину он верил безоговорочно.
Услышав свой собственный крик, маленький Васютин почувствовал, как теряет сознание…
Сквозь чувство головокружительного полета он ощутил под собой что-то твердое, упиравшееся ему в затылок и лопатки.
Спустя мгновение Васютин открыл глаза. Неуютный свет люминесцентных ламп бил по зрачкам. Под ним была жесткая плитка. Он скосил глаза, не поворачивая головы. И увидел белый пластик холодильника. Сомнений не было — он снова был в торговом зале супермаркета. Ощупав себя, он понял, что ему снова почти сорок лет. Аккуратно приподнявшись на локте, он быстро схватил ТТ, лежащий рядом с ним на полу.
Убрав оружие в кобуру, он осторожно поднялся на ноги и огляделся. Не заметив никаких изменений, прислушался, но так и не услышал людских голосов или других звуков.
