— Ну и он… И старший… Питер… Петр Семеныч. И он на «Межрабпомфильме»…
— Хорошо, и Петр Семенович. А что радоваться-то?
— Радоваться тут нечему, — сказал дядя Валя. — Но если она полая…
— Вот вы и проверьте.
— Это Михаилу Никифоровичу было бы удобнее, — вздохнул дядя Валя. — Но с другой стороны… Если бы она была полая, стал бы Михаил Никифорович так долго терпеть ее в своей квартире?..
— Она ведь обязана его лечить.
— Пусть лечит… Но я на его месте отселил бы ее куда-нибудь в телефонную будку. Или в мусорный ящик.
И мне показалось, что относительно безветрий и застывших лав в душе Валентина Федоровича я ошибался. Некое усмирение, собственной ли волей вызванное или подсказанное чем-то, видно, произошло, но потухшим вулканом дядя Валя мог привидеться лишь легкомысленному исследователю. Может быть, дядя Валя делал вид, из каких-либо своих соображений, что он потухший и умиротворенный? Но ведь снова — «может быть». И о Любови Николаевне я подумал, что она, «может быть», прикинулась покоренной. Она прикинулась, дядя Валя прикинулся. Но зачем?
— Покупка Шубникова вас не расстроила? — снова спросил я дядю Валю.
— Мне на нее наплевать.
— Врете вы, Валентин Федорович.
— Что ты мне грубишь?
— А что вы стоите замаскированный, как Большой театр в сорок втором году?
— Ты видел Большой театр в сорок втором году?
— Не видел. Я был в эвакуации.
— Вот и молчи. И я не видел. Я тогда работал там. — И дядя Валя резко показал рукой на запад, за Останкинскую башню, в сторону Берлина.
— Шофером?
— Нет, — сказал дядя Валя. — У меня был личный автомобиль.
— Вас понял. Тогда Останкину нечего опасаться. Что нам какие-то Шубниковы с Бурлакиными. Или Любови Николаевны.
— Я справедливости хочу!.. — заявил вдруг дядя Валя.
И сразу же он будто бы расстроился из-за своих слов. Заерзал, засуетился, принялся оглядываться, искал в карманах двугривенные монеты и не находил…
Я вспомнил:
— Между прочим, Михаил Никифорович почти каждый день давал этой… Любови Николаевне… по рублю.
— Ну и что?
— Вы драмы Островского знаете?
— Ты еще не родился, а мы с Яшкой Протазановым думали, как переделать для Алисовой «Бесприданницу».
— Помните, как всякие негодяи у Островского скупают векселя должников?
— Ты что? — Дядя Валя задумался. — Ты считаешь, что Шубников выкупил у Любови Николаевны ее долги Михаилу Никифоровичу? Вот это поворот! — И он сокрушенно покачал головой…
— А могла быть Любовь Николаевна кленом? Или ольхой? — после паузы спросил я.
— Это ты к чему?
— Так, вспомнилось одно…
— По-твоему, она не полая, а ольха?
— Я вас спросил.
— Ладно, — сказал дядя Валя. — Пора нам с тобой разойтись.
— Такое впечатление, Валентин Федорович, что вы намерены вести партизанскую войну…
— Ничего я не намерен.
— И, видно, в одиночку. Это вы-то, сторонник общественных действий! Или вы для себя какие-то выгоды ищете? Корысть какую? И что-то задумали таинственное…
— Ты надо мной не издевайся! — возмущенно сказал дядя Валя. — Молод еще!
— Я не молод. И не издеваюсь.
А что я, собственно, пристал к дяде Вале? Что я хотел выпытать у него? И ради чего? Или ради кого? Ради себя?.. Но меня-то, похоже, отпустила Любовь Николаевна, я вспоминал о ней, но не ощущал ее ига. Из опасений, как бы не набедокурили Шубников с Бурлакиным? Возможно… Прежде дядя Валя всегда осаживал Шубникова и других вовлекал в прения с ним, сегодня же он о Шубникове с Бурлакиным ничего мне не разъяснил. А что-то знал. И можно было предположить, что Валентин Федорович принял решение, неизвестно какое и неизвестно чем вызванное, сам же затаился. Впрочем, все это было его дело, а нам и впрямь следовало разойтись… Но я напомнил дяде Вале чуть ли не с ехидством:
— Уриэрте-то все в Гондурасе.
— Это меня не касается, — холодно сказал дядя Валя. — Это их внутренние дела.
— А Шубников?
— Что Шубников? Оставь его. Он просто балбес. («Прыгающие глаза балбеса…» — вспомнилось мне.) И он — приблудный. Он жил как-то и у нас во дворе.
— Что значит — приблудный? — спросил я.
— Для Москвы приблудный. Не лимита, а так… Однако, если Шубников выкупил долги, тут ведь и кроме паев возникает анекдот… А? Но должен заметить, что и твой Михаил Никифорович хорош!
— А что?
— А ничего! — вдруг тонко, чуть ли не истерично вскрикнул дядя Валя. — А ничего! — Потом он опять успокоился. Присмирел. Сказал — Я ничего не говорил. Ни до кого из вас у меня нет дела. И я опаздываю в парк, на Лебединую площадку.
