Словом, Михаил Никифорович все же из-за обиды ходил по учреждениям. Его бы скоро урезонили, а дело прекратили, но на руках у Михаила Никифоровича была нечаянно выданная ему справка о несчастном случае на производстве. Болельщиков завода в учреждениях эта справка огорчала, они разводили руками. А химические конторщики, тоже огорченные, никакого пособия Михаилу Никифоровичу не платили.
— Тебе, Михаил Никифорович, — сказали на Королева, — надо подавать на них в суд.
Михаил Никифорович позвонил мне, рассказал про пособие, напомнил, что я обещал свести его с моим приятелем — адвокатом Кошелевым.
— Пожалуйста, — сказал я.
— Завтра и зайду, — пообещал Михаил Никифорович.
Но не зашел. И неделю не давал о себе знать. Через неделю я нажал кнопку его звонка.
— Что же ты, Михаил Никифорович? — сказал я. — Я говорил с Кошелевым. Он тебя ждет.
— А-а-а! — в раздражении махнул рукой Михаил Никифорович. — Проходи.
Я прошел и, не дожидаясь распоряжений Михаила Никифоровича, сразу направился на кухню. Раскладушка, привычно сложенная, стояла у двери ванной. Михаил Никифорович вызвался приготовить чай, я отговаривать его не стал.
— Но ты сначала покажи мне бумаги, — попросил я.
— Ни к чему.
— Ты же сам звонил мне и рвался в суд.
— Пошли они подальше! — сказал Михаил Никифорович.
— Что так?
— Надоело! Да и что это я? Бился из-за какого-то пособия, из-за того, чтобы меня признали инвалидом! Стыдно! Хватит! Мужик в сорок лет выпрашивает инвалидность, суетится ради пособия! Да еще в суд… Стыдно!
— Михаил Никифорович… — начал было я.
— Все. Хватит! — сказал Михаил Никифорович. — Извини меня, если доставил хлопоты. И перед Кошелевым извинись. Бумаги рвать я не буду, но в суд не пойду. И сам я должен платить за все. Я ведь вначале написал неправду. И имею урок.
— Первый урок, надо полагать…
— Не первый! Не первый! Сотый!
— Не горячись.
— Да! Сто первый урок! — проворчал Михаил Никифорович, и как будто бы не только на себя и на обстоятельства жизни проворчал, но и на меня. — Может, и двухтысячный… И на Кадыкчане был не первый… И в Певеке…
