Шеврикука полагал, что Горя Бойс начнет опять для порядка куражиться, требовать объяснений, почему он явился в неотведенный час и нет ли при нем зараз, лиха и напастей, но нет, соблюдатель протянул Шеврикуке сушеную воронью лапу с алюминиевым ромбом и произнес привычное: — Веди прохладную беседу. Не озорничай. Не шали. Горя бойся!
Следитель Староханова заскользила за Шеврикукой. На этот раз он не отогнал бабку, надеясь услышать от нее злободневные известия. Но Староханова сопела и сморкалась, не вступая в разговор, возможно, лишь наблюдала по должности за путешествием гостя, не натворит ли чего.
— И давно здесь так содрогается и бурлит? — спросил Шеврикука.
— Третий день, — охотно ответила Лыжная Мазь. — Третьего дня поутру тихо так зашелестело, зашевелилось, а потом пошло. И завыло. И закряхтело. И заколобродило.
Бабка вдруг и сама завыла, захныкала.
— Зависть-то до чего доводит! Это что же будет-то! Так мы и до Оранжереи не доживем! Шеврикука! Сыночек миленький! Убереги нас! Пореши ты этих бесстыжих красавиц!
— Что ты, бабка, несешь! — сказал Шеврикука. — Кто я такой? А здесь я и ничего не могу. Здесь я гость и обязан вести прохладные беседы. И в чем виноваты красавицы?
— Цепи рвут! — остановилась следитель Староханова. — О! Слышишь! Цепи грызут! Стучат зубилами! С цепей сорваться хотят! А во снах пребывали смирно. С этих, с этих, апартаментских, все началось! Кабы не вышло роение улья. Сами себя изгрызут, искусают, изжалят!
В подземном гудении слышались звуки разнородные и даже разномузыкальные, среди прочих — и металлические, но выделить из них звяканье или скрежет цепей, удары зубила Шеврикука не мог. Многое здесь знать, видеть или различать ему было не дано. А иное знание вышло бы и погибельным.
— Не хочешь порешить — не ходи! — донеслось до него сзади. Слова Лыжной Мази были сухие, злые: — Сам сгоришь с ними!
— С кем — с ними? — обернулся Шеврикука.
— С нею! С нею!
— Проваливай, бабка! И лучше ходи с насморком, чихай и втирай в ноздри лапландскую мазь, осьмой нумер! Дольше протянешь!
Следитель Староханова, на этот раз не хныча, не юродствуя, не лебезя, не совершая перелетов через плошки с горящим спиртом, сдержанно поклонилась Шеврикуке и шагнула в черноту.
А Шеврикука стоял уже в Апартаментах. Опять трясло и содрогалось. Не дожидаясь явления Чудовища (но было ли оно?), Шеврикука быстро повесил на гвоздь, вбитый в воздух, сушеную воронью лапу с алюминиевым ромбом и номером «324» и, к удивлению своему, сразу же услышал, пусть и не слишком приветливое:
— Входите!
Вошел.
Вблизи Гликерии снова находилась Невзора-Дуняша. Она же Прилепа. Она же Копоть. Голова ее была при теле.
— Наш бывший обожатель явился! — свидетельствовала Дуняша, поднося ко рту сочную плоть астраханской груши. — Я вам обещала, Гликерия Андреевна? Но вы и сами знали. При своей любознательности он мог ринуться сюда и раньше.
— А прежде, недели три назад или даже месяц назад, — Гликерия обращалась к Дуняше, но взглядывала и на Шеврикуку, — он полагал, что посетил нас в последний раз. Ну в предпоследний… Мог забежать еще по одному делу… мелкому, частному. И вот он опять перед нами. Его стоило бы гнать сразу. Но пусть немного посидит. Если, конечно, пожелает. Теперь, при новых обстоятельствах, он, пожалуй, будет нам полезен.
— Он может оказаться вам полезен, — уточнил Шеврикука.
— Не суть важно, — сказала Гликерия. — Садись, Шеврикука.
Шеврикука сел.
