— Это так, — сказал Шеврикука. — Вы и никого не попросите о каком-либо одолжении. Но вот я появился, и некая боковая мысль обо мне, как о подсобном средстве, вроде весла, или половой щетки, или уздечки, у вас, несомненно, промелькнула.
— Промелькнула, — кивнула Гликерия. — Но теперь улетела. И видимо, навсегда.
— Другая щетка найдется, — успокоил ее Шеврикука.
— Найдется, — сухо подтвердила Гликерия. — Но это уже будет и не щетка, и не весло, и не уздечка.
— Хорошо бы не веер, — не удержался Шеврикука. — Недавно явление веера вызвало у меня мысли о провинциализме и зряшном желании выглядеть богато.
— Вас дурно воспитывали, — сказала Гликерия.
Губы Гликерии сжались. Она рассердилась, резко крутанув стул, вернулась к клавишам фортепьяно, и не вылупившиеся птенцы стали дергаться, биться в камерах несокрушимой скорлупы. Шеврикуку должны были бы выгнать, но его не гнали. Ему бы встать и уйти, но он не вставал. «Веер, веер! — пришло в голову Шеврикуке. — А сам повязывал бархатный бант!»
— Этак вы пальцы повредите, — сказал Шеврикука. — Или лак с ногтей сковырнете. Вам бы сейчас что-нибудь нежное… тиходостигаемое… Шопен… Дебюсси…
— Шопен! Дебюсси! — Гликерия была само презрение. — Вы, Шеврикука, — музыковед?
Кресло Шеврикуки тут же подскочило, листы нот посыпались на пол, зазвенело стекло не выявленной по ненадобности гостиной люстры, ойкнула Дуняша и поглядела вниз: не расползлась ли у ее ног трещина. Но трясти перестало. Однако гулы и содрогания, пусть вдали и в глубине, продолжались.
— От всего этого внутри что-нибудь лопнет или оборвется, — сказала Дуняша. — А еще хуже — возьмут и отменят маскарад в Оранжерее!
— Маскарад? — удивился Шеврикука. — Это когда еще выпадет снег и когда откроют елочные базары! Да и не было случая, чтобы отменяли маскарады.
— Знал бы ты, что у нас тут кошеварится! — всплеснула руками Дуняша.
— Слышал, — сказал Шеврикука. — Переполох. Пожар в бане. Роение умов. Рвутся с цепей. Ожили и полезли из каждой щели. И будто бы началось с красавиц из Апартаментов. Кто ожил и кто полез? И при чем красавицы?
— Не по поводу ли переполоха вас и привела к нам ваша любознательность? — поинтересовалась Гликерия.
— Что ж, и линии спины у вас, Гликерия Андреевна, по-прежнему изящны и прямы, — заметил Шеврикука, — и сидите вы хорошо, а шея и затылок ваши радуют глаз.
Но и теперь Гликерия не соизволила повернуться к Шеврикуке.
— Да, и по поводу переполоха, — сказал Шеврикука. — Но узнал я о нем полчаса назад. Вам-то, по-моему, надо лишь радоваться. Я возрадовался. Вот, думаю, пойдет потеха!
— У вас своя потеха, у нас — своя, — жестко сказала Гликерия и опустила пальцы на клавиши. И возникла музыка уже неспешная, и будто бы холодная вода струилась по камням, и лишь изредка пугливые рыбины взблескивали в ней, и тихо вздрагивали вверху листья темно-мрачных деревьев.
— Для него потеха! Для него все потеха! — Громкая, возбужденная Дуняша надвигалась на Шеврикуку, и он был уже готов к тому, что эта сумасбродная барышня влепит ему сейчас затрещину, или вцепится в него когтями, или произведет какую-либо еще экзекуцию, Дуняшина ладонь захватила ухо Шеврикуки, но ухо не оторвала, лишь потрепала наставительно, а Шеврикука получил сигнал: «Помолчи! Не приставай к Гликерии. Не раздражай ее! Пусть себе играет…» В воздух Дуняша произнесла еще несколько громкокипящих слов, должных подтвердить ее возмущение недостойным посетителем. Затем она, скинув кроссовки, уселась на пол, а большие крестьянские ступни свои, вытолкав руку Шеврикуки, разместила на подлокотнике кресла. Ступни ее были чистые, опрятные, недавно отпаренные. Доверие оказывалось Шеврикуке, с возможным разрешением погладить или пощекотать жесткие пятки. Позже Шеврикука гладил и щекотал. Но не часто и лениво. В руке у Дуняши опять оказалась астраханская груша. Гликерия, похоже, импровизировала, забыв обо всем. И вышло так, что Шеврикука с Дуняшей сидели и как бы шушукались. Доверительное это шушуканье и музыкальное забытье Гликерии не могло растрогать Шеврикуку и уж тем более ввести его в заблуждение. Шеврикука догадывался, чего от него хотят и отчего позволяют откровенничать (Дуняша — себе, а госпожа у фортепьяно — Дуняше). Но, скорее всего, обе они еще и не знали толком, чего хотят истинно и какую поклажу стоит взваливать на спину ему, Шеврикуке. Догадывался он и о степени или дозе откровенностей. И все же кое-какие сведения ему доставались.
