— Что значит «упали»?
— Отклеились…
— И какая опасность существует для общества из-за отклеившихся наклеек? — в голосе диктора сквозит легкий сарказм.
— Не для общества. Нам поставили дефектные этикетки для пробирок, которые плохо держатся на стекле. На следующий день мы обнаружили, что они высохли и упали. Конечно, мы запретили их использование, и вернули всю партию поставщику.
— И это все?
— Мы обязаны заново проверить всех пациентов, посетивших лабораторию в тот день, поскольку среди них обнаружен сомнительный анализ на вирус иммунодефицита.
— Что значит, сомнительный анализ?
— Невозможно дать однозначный ответ — так бывает по разным причинам.
— И что вы предпринимаете дальше?
— Мы поставили в известность Минздрав и еще раз проверили всех подозрительных пациентов. Также мы провели инструктаж среди работников и всемерно повысили уровень принимаемой предосторожности.
— То есть, ситуация такова, что в лаборатории имеется кровь, зараженная вирусом иммунодефицита из неизвестного источника? Я правильно понимаю?
— В принципе источник нам известен, но поскольку невозможно провести идентификацию и повторную проверку, то все результаты считаются недостоверными.
— А какие последствия этот инцидент имеет для пациентов?
— Формально, по инструкции Минздрава все они остаются под подозрением, как потенциальные носители вируса иммунодефицита.
— И последний вопрос: что это за лаборатория?
— Лаборатория детского центра «Шнайдер». — На экране появляется номер телефона для круглосуточных обращений заинтересованных граждан.
Смотрю на Меира, а Меир смотрит на меня. Только теперь, в этот момент до меня доходит, откуда взялись те самые три месяца, которые мне сердечно порекомендовали не брать в голову.
— Ничего не понимаю. Но ведь «ответ отрицательный» и у меня ничего не нашли, так какого черта «под подозрением»!?
Пока речь шла о какой-то абстрактной лаборатории, мне не было никакого дела до их внутренних бюрократических разборок, а теперь, выходит, что я вхожу в группу риска.
— Подожди, не психуй. Тебе официально что-нибудь сказали?
— Что надо ждать три месяца и делать повторный анализ.
— А до того?
— Посоветовали не брать в голову.
— Хороший совет…
— Может мне кто-нибудь связно объяснить, что происходит?
— Сегодня уже поздно к ним обращаться, но у предков наверняка есть какие-нибудь знакомые, — Меир тянется к телефону, чтобы набрать номер родителей, но в тот же момент раздается звонок от профессора из гематологии.
— Как дела, Далит?
— Это я у вас должна спросить про дела!
— Я думаю, вам не о чем беспокоиться.
— Но вы зачем-то позвонили? — мой голос начинает дрожать.
— Во-первых, чтобы вас успокоить, поскольку практическая вероятность того, что именно ваш анализ оказался подозрительным, крайне мала… — он закашлялся.
— А во-вторых?
— К сожалению, в течение трех месяцев мы не можем проводить забор клеток и их пересадку.
— Почему тогда я не должна ни о чем волноваться? Почему недостаточно повторной проверки, и надо ждать еще три месяца?
— Таковы правила и инструкции министерства.
— Значит, опасность все-таки есть?
— Чисто теоретическая… Все всё понимают, но никто ничего не может поделать.
— Но почему? — мне кажется, что я зациклилась на этом слове, но другого у меня не находится.
— Понимаете, когда есть хоть малейшее сомнение в абсолютно однозначной идентификации пробы крови, вступает в действие совершенно другая процедура. И пока риск не исключен…
— Значит он все же не исключен?
— Формально — нет. Мы не можем ждать эти три месяца, но я бессилен что-либо сделать.
Ни три года назад, когда мне переливали чью-то кровь, и ни разу с тех пор я не боялась, что меня могли заразить. Формально… теоретически… практическая вероятность… Она была при родах, когда мне понадобилась кровь, она есть и сейчас. Да какая бы она ни была, эта вероятность — одно сознание того, что вся твоя дальнейшая жизнь поставлена под сомнения из-за какой-то маленькой дурацкой этикетки, на которой не оказалось достаточно клея. Вероятность, переходящая в страх, не только за собственную жизнь, но и за жизнь близких тебе людей… Я ощущаю себя в пустоте, как будто кто-то выдернул меня из реального мира и подвесил в вакууме. Все остальное кроме страха улетучивается, отходит на второй план. Меир произносит какие-то слова, но звуковые волны не передаются через вакуум. Я не подвержена внешним воздействиям, но выпиваю янтарную коньячную жидкость, которая вспыхивает у меня внутри.
Все знакомые медики проводят со мной разъяснительную работу, а особенно стараются свекр со свекровью. Меня пытаются убедить, что журналюга-борзописец вытащил в эфир сущий пустяк, на который, не будь этого злосчастного репортажа, никто и внимания бы не обратил.
— Минздрав расследует дело, над которым смеются все специалисты. Я правильно понимаю?
— А что ему остается делать, надо реагировать на критику прессы.
