Остановка полностью

За окном мелькали избы, играющие дети, колодцы, переезд и стрелочница с флажком.

— Я ведь о тебе все знаю. — Ока грустно улыбнулась. В улыбке засверкали знакомые ровные зубки с щербинкой посредине. — И что потерял жену, и что дочь у тебя взрослая. Даже что снова собираешься жениться — на актрисе. — Настя посмотрела на него. — Она хорошая актриса, с нервом. — Настя вынула из волос роговую заграничную заколку, подержала во рту, подбирая волосы сзади. — Ну, я пошла, милый. Пусть хоть вагонная встреча с тобой будет у меня. На память. Бывай, как говорится!

— Держись, — сказал. — Все образуется. Уж поверь мне. Ты очень красивая. А красивые не пропадают. Их берегут как ценности природы, как слитки золота. — Он говорил первое, что приходило в голову, не веря в то, что говорил.

— Зайди как-нибудь, — прошептала она, помахав рукой. — Вспомним, какие мы были.

— Хорошо, — сказал он, — приду.

Она судорожно стала рыться в сумочке, достала какую-то диковинную ручку с плавающими внутри рыбками, которые брызнули разноцветными точками, на билете нацарапала адрес.

— Это недалеко от тебя, — сказала, запахивая цветастую шаль. — Значит, придешь?

Он взял билет с адресом, сознавая, что никогда не зайдет. Настя исчезла, он поглядел в окно — стояла непроглядная темень. Что ж, с 23 декабря день начнет прибавляться.

…В Москве он прямо заехал на квартиру к Старухе. Катя жила там сейчас, через неделю нужно было на кладбище устанавливать доску на могиле Крамской.

В тот день с утра без конца звонил телефон. Катя бегала по магазинам, на столе должны были стоять любимые Старухины блюда; потом, когда все уже было готово и время уже истекло, решили не дожидаться Любкиного прихода с экзамена, скоро ли она освободится?

На улице их уже ждали люди, стояли Слава Ларионов, Лютикова, много незнакомых. Было ветрено, того и гляди снег усилится, трудно придется на кладбище. Митин чуть поотстал, помедлил у дома, мелькнула мысль, что на этом вот доме тоже прибьют доску с именем Старухи.

— Подожди! — зазвучал Любкин голос. Вдали послышался легонький перестук ее сапожек, в арке мелькнул силуэт в стеганом комбинезоне на молниях, с шапкой густых кудрей.

— Уже? — ахнул Митин. — Ну, молодец! Небось первая напросилась?

— Ага! Напросилась и провалилась, — засмеялась Любка.

— Заливаешь, — сказал Митин, — не такие у тебя бывают глаза, когда ты проваливаешься.

— Минуточку, — попросила Любка, обнимая его, и, не дожидаясь согласия, понеслась в подъезд.

Она открыла почтовый ящик. Из него вывалилась телеграмма. Любка пробежала ее глазами, вспыхнула, а из ящика на нее сыпались журналы, вырезки из газет, письма с марками разных стран и городов.

Все шла и шла к Крамской почта.

Вестибюль торгово-бытовой точки небольшого города-новостройки вблизи Москвы. Налево — вход в парикмахерскую, направо — через дорогу — в пивной бар «Радость».

Летний день в разгаре.

В зале парикмахерской  С в е т л а н а. Это красивая женщина средних лет. В двадцатые годы о ней сказали бы — «из бывших». Она кончает прическу молодой полноватой женщине, привлекающей внимание с первого же взгляда. Это — Л и д и я. В соседнем кресле у  О л е с и, стриженой, смешливой, бреется  В а л ь к а  К а л е н д а р е в. На стуле, рядом с телефоном, играет кассетный магнитофон.

О л е с я (Светлане). И что тебе нравится? Чужая мебель. Томашев. (Календареву.) Помнишь, как мы с тобой, бывало… (Поет, чуть качнувшись.) «У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна…» (Продолжая брить.) А Сличенко у тебя нет?

К а л е н д а р е в. Нет. Но если прикажешь, дорогая…