— Что же ты ему говоришь при новых временах?
— Я-то? А… Я стараюсь вообще не говорить об этом. — Она снова заворочалась. — Перебрали мы с тобой, подружка. Допивать глинтвейн не надо было. — Она потянулась, громко зевнула. — Конечно, пора кончать с Мотькой. Но подходящий момент не настал. Не теперь. — Настя вдруг хохотнула знакомым, мягким, зазывным смешком. — Знаешь, я ему один раз сказала в определенной ситуации: никого, мол, лучше тебя нет на свете, никогда не встречала и не встречу. Он на все века и запомнил.
— Перестаралась, по-моему, — в голосе Томуси слышалось неодобрение. — Чересчур далеко зашла. Он может такое сотворить, если догадается. Кроме того, ты его наверняка потеряешь, при тебе он уже ни в каком качестве не останется. — Подруга вздохнула. — Себе мужчины все позволяют, а нам… Перемигнулась я тут с одним, мы во двор вышли, так Ромик выскочил из подъезда… Едва уцелела! — Она поднялась, слышно было, как кресло отодвинулось. — Слишком долго-то не затягивай эту игру.
— Если б еще он меня устраивал, — вызывающе отозвалась Настя. — Для медового месяца этого хватило — чистый, неиспорченный мальчик. А теперь, — она фыркнула, — надоело. Мы такое давно проходили. — Она замолчала.
— Тогда я тебя вовсе не понимаю! Зачем ты на него нервы тратишь, — возмутилась Томуся. — Разбегайтесь по-интеллигентному да поскорее.
— Не умею я обижать. Как ему прямо-то скажешь? Все надеюсь, сам как-нибудь догадается, слиняет. — Настя снова зевнула. — Я бы и решилась, да мать моя не советует. Мало ли, говорит, как сложится с Рубакиным. Может, еще за Митина придется идти. — Она вздохнула. — Ты же знаешь, что такое Рубакин. Трясусь, раздумает. — Она помолчала. — Если его на первенство отберут, ему придется оформить наши отношения, а вот если не отберут… Теперь, знаешь, для загранки небезразлично, женат ты или нет. Семья — гарантия надежности.
— Уж ладно прикидываться, — отмахнулась раздраженно Томуся, — говоришь о нем, словно не любишь. Будто из одной выгоды.
— Эх, если бы! — Голос Насти вдруг зазвенел. — Если б мне мой Рубакин безразличен был, тогда бы мне все легко давалось. Это не Мотечка Митин. Ты еще и соврать не нашлась, а он уже за тебя оправдание придумал. Ласковый теленочек. — Она подчеркнула интимное: — Рубакин! Сравнила тоже! Он — мастер! Во всем! — Она вдруг засмеялась. — Сама иногда удивляюсь, как я могла, при моих-то благородных папе с мамой, такого ходока полюбить. Мне с ним счастья не будет, Томуся. Зато интересно. И перспектива другая, чем с Мотькой.
Митин застыл, в ушах плыл звон, чувства словно отключились. До него долетел шепоток: «Выспись, Настька, а то у тебя на твоего мастера сегодня и пороха не хватит!» — «Хватит!» — уже посапывая и укладываясь, откликнулась Настя. И что-то добавила.
Он уже не слышал, что. Сделав нечеловеческое усилие, поднялся; не дыша, начал опускаться с антресолей, наконец сполз; не помня себя, протиснулся сквозь спящих в комнату, нашел сумку и выбрался на улицу. Немедленно, не откладывая кончить с этим, мелькнула мысль. Жизнь бессмысленна, если самое прекрасное, святое в ней оказывается отвратительным, грязным. Еще вчера небо было синим, ее слова — правдой. Теперь этого никогда не будет, ему судьба отплатила за Ламару и Любку. Теперь он уйдет от них всех. Навсегда. А как же его родные, как же они без него? Ничего, пусть помучаются, потом привыкнут, все забывается, порастает травой. Сейчас он представил себе, как придет телеграмма его родителям, кто-то позвонит Ламаре, кто-то самой Настьке, и она тоже все узнает.
Он добрался до метро, проехал по всей линии, из конца в конец, ему нужна была пустая станция, чтобы там разом, без свидетелей, без помех… Безлюдной оказалась станция, где он жил, или инстинкт влек к Старухе? Переждав вышедших из поезда, он сел, притаился за колонной. Сколько прошло?
— Мотька, что случилось?
Он поднял голову.
— На тебе лица нет. — Мать смотрела на него, краска медленно сползала с ее щек к губам.
Потом он тащился за ней, плохо соображая. Дома, у Крамской, выпив разнотравного крепкого чая, который мать привезла, он сник, расслабился, и его стошнило.
Как случилось, что все тогда так совпало? Ее приезд накануне по дороге в Крым, тщетное ожидание сына у Крамской, решение с утра навестить Ламару с Любкой, ранний спуск в метро…
Мать, как всегда, не задавала вопросов, у нее была эта замечательная черта — не выспрашивать. Может быть, поэтому, хотя чересчур редко они виделись, она была единственным человеком, которому Матвей выплескивал самое стыдное, унизительное, в чем даже себе не признаешься. И никогда впоследствии она не пользовалась его откровенностью, не тыкала носом в новые ошибки, вспоминая прошлые. Сейчас она не утешала его, не старалась отвлечь, она разделила его горе на двоих — на него и себя, и ему полегчало, как будто с него физически сняли часть тяжести.
В тот раз, сама этого не подозревая, мать спасла его. Не сказав о крымской путевке, она осталась с ним на весь отпуск.
Потом пришло решение уехать. Все равно куда, лишь бы не в одном городе с Настей.
