Как он сдал сессию, как существовал от утра до вечера, как заезжал попрощаться с семьей — все стерлось, вычеркнулось. Помнился отъезд матери в Лиелупе за неделю до его собственного поезда, их разговор на вокзале.
— Все хорошо, не беспокойся, — сказал, ощущая острую вину за то, что она не отдыхала, проторчала с ним месяц в Москве. — Образуется.
— Может, тебе поговорить с ней?
Он испугался.
— Исключено. Она для меня больше не существует.
— Тем более. Подойди, потолкуй с ней, как с давней хорошей приятельницей. Понимаешь?
— Не могу! — задрожали его губы. — Даже подумать не могу.
Про себя ужаснулся. Еще существует для него Настька, еще как существует!
— Тогда… Попробуй написать все, что с тобой произошло. — Мать помолчала. — Беспощадно, точно, вспоминая каждую мелочь. Все, как было н а с а м о м д е л е. Только не откладывая. Опиши себя со стороны. Что ты думал, делал, что думала и делала она. Попробуй.
— Зачем?
— Помогает.
О совете матери он вспомнил не сразу. Неделю спустя, когда лег на верхнюю полку поезда. Он открыл путевой блокнот и приготовился начать дневник своего очередного путешествия.
Он хотел начать с вагона, попутчиков, но вдруг из него хлынуло пережитое, как кровь из горла. Он покрывал странички, не помня себя, не думая о слоге, он писал все, выворачиваясь наизнанку, выскребая все до дна. А кончив, словно переступил через головокружительную расщелину, у которой долго стоял, боясь соскользнуть.
…Когда сошел с автобуса в Москве, была глубокая ночь, первая электричка в Тернухов отправлялась лишь утром. Митин зашел в зал ожидания и проспал до восьми. Принялся названивать Ширяеву — как сквозь лед провалился. Придется теперь доставать его дома.
В вагоне было пусто. Митин устроился поудобнее. В сущности, любое перемещение его тела в пространстве, будь то поезд или самолет, было наиболее привычным, спокойным состоянием для его души. В особенности — поезд. Должно быть, оттого, что в перемещении всегда заложена некая причина, признак того, что он куда-то зачем-то едет, ему или кому-то это надо. Не только дань дороге, охота к перемене мест, но всегда стремление куда-то, ради чего-то, что он не умел формулировать, но всегда остро ощущал. Именно в пути он почему-то жил крайне интенсивной духовной жизнью, словно наступала та спасительная остановка, когда можно все обдумать, подытожить, принять решение. Почему говорят об одиночестве всегда как о трагедии, изолированности? Бывает одиночество целебное, воспринимаемое как дар судьбы, возможность принадлежать только себе. Когда что-то наслаивается, создается, когда парит твое воображение, надо быть одному.
В тот раз, когда он брел по тайге, и потом, по дороге из Ярильска в Семирецк, он ощущал одиночество как высшее состояние свободы, которое лечило его от наваждения с Настей, возвращало ему себя прежнего, Ламару и Любку. На тех перегонах он снова обрел душевный мир, ему захотелось выстоять. Сейчас он осознал, что почему-то именно в поезде чаще всего происходит это странное соединение его нынешнего физического «я» с тем из прошлого, которое вызвано силой воображения. Стоило ему сойти на твердую землю, как все кончалось, все разъединялось.
Даже в мыслях он не позволял себе вернуться в то лето с Настей, но что произошло потом, душа помнит.
Сейчас мимо Митина проносится березовая роща, тонконогая, белозубая, попадаются и тяжелые осины, чуть согнутые под тяжестью первого увядания. Уже рассветает, в вагоне сухо, дождей август не дал.
