Может, в медпункте я вел себя гораздо хуже, чем мне кажется? Разве я не пел «Лили Марлен» перед дюжиной раздетых женщин? Или они вовсе не были раздеты, а я разговаривал с ними, как с голыми? Вслух обсуждал движения Хорошенькой и ее сорочки, а никакой Хорошенькой вообще не было?
«Господин доктор, мы тут принесли вам одного парня — с ним что-то неладно. Загорал на крыше грузовика — уже одно это нам показалось странным, но мы еще ничего такого не думали. Вдруг он упал, и сперва нам показалось, что упал на руку, а теперь кричит, будто он фонарщик, и еще про бомбежку Адуа и про то, что казематы форта Дуомон устояли, а потом на него вроде бы опять напал страх, и нецензурно он выражался тоже, так что у нас, господин доктор, полное впечатление».
Как меня все время называл врач-арестант? Эксцентрик? Не означало ли это в переводе «сумасшедший»? Только не это. Нет, только не это.
«У него порой наблюдалась некоторая эксцентричность. Вспомните хотя бы о том, как он чуть было не задохнулся в яслях, чуть было не примерз к стене и не задохнулся. Или… Но если мы начнем перечислять его странности — не будет конца. Симптом за симптомом. Однажды он забыл свое имя, а знаете, как он представился своим новым соседям? Как Гейнсборо. Я думаю, это и есть то самое. А в Люблине он, говорят…» Ах, прости-прощай, мой конь буланый… Могила.
Я заметил, что рассевшееся на полу общество недовольно смотрит на меня, похоже, я их задерживал. В простенке между двумя зарешеченными окнами стоял Кюлиш, которого они называли ортсбауэрнфюрером. Он переминался с ноги на ногу перед откинутой к стене койкой из проволочной сетки, и вид у него был, как у беспомощного школьника. На меня он смотрел с укоризной: я все еще стоял, и это мешало ему начать. Свободного места я нигде не видел, а потому сел прямо где стоял — я был уже ученый. Я бы мог сделать это и побыстрее, но боялся задеть руку. Кое-как я все-таки сел, мой сосед с гипсовой стороны чуть отодвинулся и сказал с акцентом диктора радиостанции «Кёльн», ведущего субботние программы «Всякая всячина», «Laterna magica», «Юмор и музыка»:
— Мы выступаем все по очереди, по алфавиту. Каждый должен рассказать про самое радостное событие своей жизни. Но это не «сила через радость». Вечером играем в «отбивные», это будет похлеще.
— Молчать, газовщик, — бросил ему гауптштурмфюрер.
А генерал Эйзенштек сказал:
— Ну, давайте, Кюлиш, и не про какие-то там скабрезные шалости в хлеву.
Но Кюлишу трудно давалось начало, он все пытался поудобнее встать, словно разнашивал новые ноги, а руки вообще не знал куда девать.
Я тихо спросил газовщика-рейнца:
— Что вы за люди, из каковских?
— Из таковских, что и ты. У них для этого имеется странное выражение: военные преступники.
Ортсбауэрнфюрер Кюлиш начал:
