Но из этих попыток тоже ничего не вышло, память хранила только одно: все праздники были нескончаемой чередой пирушек и сплошной обжираловкой. Подобное представление было хоть и не вовсе ложным, но в какой-то мере односторонним, и, кто не верит, что в размышлениях может участвовать весь организм, того я хотел бы спросить, отчего у меня так болели живот и кишки. Я попытался пройти по следу рождественских подарков, что вел в мое детство, но если моя забывчивость была признаком неблагодарности, так, значит, я чудовищно неблагодарное существо. Правда, я все-таки припомнил коньки с зубцами и книги, которые остались у меня на всю жизнь, но в мои воспоминания непрестанно вторгались марципановые свинки, их загромождали фиги и финики. Мне приходилось пробиваться сквозь горы пряников и карабкаться по холмам орехов, и, хотя я не очень-то любил кекс, который у нас зовется коврижкой, я все-таки прорывал себе лаз сквозь теплое взгорье дрожжевого теста, глотая на ходу изюм, кусочки миндаля и цукаты.
Чтобы избавиться от этого безумия, я приказал памяти переключиться на другое упражнение: извлечь из своих глубин стихи, которые вдолбила мне в голову школа, и не в первый уже раз почувствовал к моей школе что-то вроде благодарности. Но сил остановиться на Шиллере и Уланде не хватило; я тут же, по причинам, которые легко понять, пошел окольным путем и начал пылко декламировать:
Но, возмущенный своей слабостью, я стал выискивать в недрах памяти стихи, от которых у меня не текли бы слюнки и которые не внушали бы мне эту смертную тоску по дому и по родной степи, а для этого случая самым пригодным оказался боевой клич моего отца, который он, когда бывал в настроении, мог кликнуть, сидя за столом в кухне или высунувшись из верхнего складского окошка:
И после короткой паузы отец добавлял следующую строку:
Можно себе, наверное, представить, что должен думать такой городок, как Марне, о человеке, способном средь бела дня, во время работы, выкрикивать из складского окошка: ты ж пребудь вовек собой!
Чтобы рассеять заблуждения, порожденные подобными выходками, отцу приходилось тратить немало сил, умственных и физических, а мать всю их супружескую жизнь билась, удерживая его от подобных фортелей.
Когда она начинала его пилить, я каждый раз пугался, что на этот раз ей удастся добиться своего, так сокрушенно выслушивать ее, как это делал отец, не сумел бы никто. Но уж на что была мать упорной, отец сохранял свои привычки с еще большим упорством, и я ощущал едва ли не блаженство, когда он в следующий раз вновь выкрикивал таинственное напоминание: ты ж пребудь вовек собой!
Сейчас, в камере, я опять получал удовольствие, отщелкивая строки:
И я тоже после короткой паузы с нажимом добавлял:
Зная, впрочем, что даже мне мать сей совет разрешит высказать не без возражений.
А ведь строка эта точно для нас была создана; во всяком случае, нынче стужа была беспощадно зла, одно только трудно было себе представить, что для моей матери когда-нибудь настанет день тепла. Но — ты ж пребудь вовек собой! — эти слова относились в равной мере и к ней и ко мне. Вот, пожалуй, подходящая концовка письма, которую я только что искал: ты ж пребудь вовек собой! Шлю тебе привет, твой сын, который тоже пребудет вовек собой!
И который докажет пану Шибко, и пану Эугениушу, и пану Домбровскому, что он не «ихний». Panie oddziałowy, starszy celi melduje, я не ваш!
Да, вот как надо приветствовать начальника тюрьмы, в честь которого я надраивал свою чистейшую камеру.
— Пан начальник, старший по камере Нибур рапортует, что он не ваш, и прошу вас нынче мне верить. С рождеством вас сердечно поздравляю, и на то же рождество я себе допрос желаю!
Дурацкая строка, я ее не отщелкал, а размазал. А вот еще:
Эти строки щелкают, но уж очень они дурацкие. Крылами помавал! Марк Нибур у нас ангелочек. Ах дуралей ты, дуралей, дуралей! Ну, когда же ты наберешься ума-разума, когда перестанешь разыгрывать из себя шута, неужели и ты станешь орать, высунувшись из складского окошка?
Ну и что? Мой отец орал, а ведь оставался самим собой. Почему бы и мне не орать, но при этом держаться так, как того требует поэт Флеминг. Отщелкивать рифмованные строчки вовсе не значит потерять себя. Лучше щелкать стихами, чем скрежетать зубами, не так ли?
